Таня Кель – Сожги мою тишину (страница 12)
Я одним рывком перехватил её запястье, чтобы понять кое-что для себя. Нашёл пульсирующую венку. А потом наклонился к маленькому уху.
– У тебя опять зашкаливает пульс, – прошептал я. – Ты так реагируешь на всех, кого ненавидишь?
Она вырвала руку и тоже выпила шампанское. А я усмехнулся.
Но внутри напряглись разом все мышцы. Не ожидал, что от прикосновения к ней у меня поедет крыша и так накроет.
И я совсем к этому не готов.
Элара ушла из-за стола через пять минут. Я не пошёл за ней. Пусть подышит, я и сам задыхался.
На этот раз налил себе виски и выпил.
Спустя десять минут я увидел девушку в дальнем конце зала. Она стояла у стойки бара рядом со светловолосым мужчиной лет сорока. На нём был серый костюм. Он ей говорил, наверное, какие-то комплименты, чуть наклонившись. А она кивала.
Я увидел, как Элара что-то написала на салфетке.
А ну, стоп!
Несколько секунд, и я оказался рядом. Мягко подошёл со спины и поцеловал в ключицу. Как муж, который сильно соскучился.
Моя рука легла поверх её и накрыла салфетку. Пальцы сжались.
– Дорогая, – проворковал я медовым голосом, добавив него крупинки металла. – Ты тут подружилась?
Мужчина выпрямился. Я улыбнулся ему.
– Моя жена составляла список покупок. Вечно всё забывает.
Я вытащил салфетку из-под её пальцев, развернул и прочёл: «Яков Стерн. Музыкальная школа №4. Передайте: Элара Линд жива, в плену. Пожалуйста».
Последнее слово она подчеркнула дважды.
Я сложил салфетку, убрал в карман пиджака. Моя улыбка не дрогнула. Хотя внутри полоскало. И ярость превращалась в бешенство.
Мужчина извинился и отошёл. Наверное, что-то почувствовал.
Я взял Элару за локоть и повёл в коридор. За углом, где тускло горели бра и не было камер, я развернул её к себе.
Она смотрела на меня своими серыми глазами. Сейчас они потемнели от злости и отчаяния. Грудь ходила часто, но девушка не отступила.
Я схватил цепочку с кольцом. Намотал на указательный палец и медленно потянул к себе.
Её голова запрокинулась. Красивая шея выгнулась.
Другой рукой я коснулся её лица. Большим пальцем провёл по нижней губе от уголка к центру. Мне нравилась эта пленительная мягкость. Хотелось её съесть.
Элара не двигалась. Скорее всего, ненавидела меня. Впрочем, как и всегда. Но зрачки расширились так, что радужка почти исчезла. И я это видел.
– Ты написала, что жива, – протянул я. – А ты жива? Тебе напомнить, благодаря кому?
Её дыхание обжигало мой большой палец.
– Больше никаких записок и добрых незнакомцев. – Я наклонился ближе, и мои губы замерли в сантиметре от её. – Есть только я. Поняла?
Несколько секунд я ещё боролся с искушением: хотелось смять её нежные лепестки, ворваться в этот прекрасный рот. Подчинить непокорную девчонку.
Ещё мгновение, и я отпустил цепочку. На шее девушки остался тонкий красный след. И внутри всё сжалось, скрутилось в тугой ком. Это сделал я. Чёрт!
Развернувшись, я быстро вышел.
Домой мы ехали молча.
На перекрёстке встали на красный свет, и я мазнул по девушке взглядом.
Её щёки были мокрыми. Слёзы текли по скулам, подбородку, капали на чёрное платье. И всё это беззвучно. Элара даже не вытирала их. Просто сидела и плакала.
Я ничего не сказал, поскольку слов не найти. Как объяснить, что она мне нравится, и в то же время рассказать, что мне нужны от неё документы отца, что Аксель давит и не даст нам быть вместе, что я пытаюсь её вытащить, и сам не знаю, получится ли? А эти чувства мешают соображать. Меня затягивает в них, и я одновременно всеми лапами сопротивляюсь, чтобы не разорвать себе сердце, если план пойдёт по одному месту.
Поэтому я молчал.
Дома бросил пиджак на кресло. Не раздеваясь, налил виски и выпил.
Чёрт!
Достав из кармана салфетку, я развернул её и снова перечитал.
Элара подписалась, как Линд, а не как Ван дер Хольт. Потому что не считает себя моей. Правильно. Какой нормальный человек стал бы.
Я посмотрел на свои длинные пальцы, широкие ладони и сбитые костяшки. На левом запястье красовались четыре полумесяца от её ногтей. Этими руками я сегодня держал её бедро и наматывал цепочку.
Наверное отец когда-то делал то же самое с моей матерью. Не знаю, наматывал ли он цепочку, но создал из неё вещь. Каждый день, пока она не сняла кольцо и не перестала существовать.
Глава 11
Я не выходила из комнаты четыре дня после банкета. Не играла на рояле, не писала записок и даже не смотрела в окно. Просто лежала на кровати, погружаясь в бездну.
На шее уже давно зажил след от цепочки, но как будто он фантомно зудел по ночам. И я трогала его в темноте, чтобы не забыть и перестать оправдывать Рейна.
Мозг уже пытался это сделать. Подлый и предательский разум говорил, что мужчина спас меня, привёз рояль, защитил от Эла. Но ведь так же он держал меня за цепочку, как собаку, трогал моё бедро при чужих людях и хотел присвоить только себе.
Какой удобный мир выстроил себе Рейн. И родственникам не отказывал, и женщину желал поиметь.
Я не плакала. Слёзы давно кончились. Осталась сухая усталость, от которой нельзя отдохнуть.
По ночам я думала об отце.
Его лицо уже расплывалось в памяти. Я пыталась удержать, но черты ускользали. Помню только большие и тёплые руки. В последний вечер он обнял меня крепче обычного и сказал что-то про новую пьесу.
Тетрадь. Она лежала на моём столе, в комнате. А её больше нет.
Папа исписал ноты своим почерком. Это последнее, чего касались его руки, перед тем, как они стали мёртвыми.
Попросить Рейна их привезти?
Смешно. Разумеется, он откажет. Как и с моими вещами сделает, просто купит всё новое.
Я перевернулась набок и прижала здоровую руку к груди. Гипс давил и чесался. Через месяц его снимут, и я снова смогу играть обеими руками. Если бы была папина пьеса, то и её сыграла бы.
Если доживу.
На пятый день Марта принесла завтрак, поставила поднос на стол и долго мялась у двери.
Да, я не особо хорошо питалась. Не хотелось.
Я села на кровати и посмотрела на неё. Женщина выглядела обеспокоенной.
– Поешь, – пробормотала она. – Пожалуйста.
Но я не двигалась. Тогда Марта подошла и взяла мою здоровую руку. Её голубые глаза смотрели строго, но как-то по-доброму.
– В доме неспокойно, – проскрежетала женщина. – Аксель давит на всех. – Она замолчала, а после добавила: – Рейн не такой, как они. Было время, и я думала, все в этой семье одинаковые. Но я ошибалась.