Таня Денисова – Гаражная выставка (страница 2)

– Меня зовут Антон Филиппович, и мне нравятся ваши картины.

Ма́рика сразу представила графическую картинку, в которую вязью было вписано «Антон Филиппович», а в конце стояла большая жирная красная точка.

– Прикольно. Но где вы видели мои картины?

– В галерее Романа. У меня есть небольшое помещение, и я предлагаю сделать вашу персональную выставку.

– Когда и сколько квадратных метров?

– Двести, и в течение месяца.

Марика понимала, что удача, словно мячик, оказалась в её ладонях, ощутимая, упругая, и следующий ход – за ней. Она обвела взглядом художников и уже увидела будущую экспозицию выставки.

Неожиданно в зал ворвалась Кристина. С перекошенным от ярости лицом она что-то кричала, хватала за рукав Антона Филипповича, тянула к выходу, тыкала пальцем в лицо Ма́рики. Безмятежное лицо Антона Филипповича расплылось в улыбке, он протянул Ма́рике визитку со словами «позвоните завтра» и вышел вместе с Кристиной.

В зале повисли негласный вопрос: «Что это было?» – и хохот. В первый момент, когда возникла Крис, Ма́рика решила не иметь ничего общего с визитёром, но после разразившегося скандала передумала.

– Вы слышали? Мы устраиваем выставку! Все мы! В галерее вот этого чела. Завтра договорюсь с ним и вам расскажу. А пока приглашаю к себе на позирование!

– Ма́рика, ты это серьёзно? Ты нас приглашаешь в мастерскую?

– Да! У меня только одна картина осталась. Выручайте. Будем разговаривать о счастье, смысле вашей – только вашей – жизни. Этот чел предложил сделать мою персональную выставку, но я с одной картиной не потяну. Поэтому это будет НАША общая выставка! Ну и я напишу что-то новое

Луиза

Умытый за ночь город встречал утренними звуками: шуршанием шин, хлопаньем дверей подъездов, металлическим скрипом трамвайных колёс на поворотах. Ма́рика с наслаждением впитывала эти звуки и запахи утреннего города: лёгкую прохладу, влажность асфальта, ванильную сладость из дверей кофеен.

С упорством маньячки всё шла и шла вперед, пропуская на переходе нахлынувшую толпу. Чувствовала себя как рыба, плывущая против течения. Наполнялась динамичной энергией нового дня, которая была сжата, как пружина. Вот ещё квартал, вот ещё полчаса, и начнётся «жара»: деревянные подрамники, пахнущие берёзой, будут затянуты грунтованным холстом.

Наверное, хватит десяти больших картин. А может, и меньше. Ма́рика вспоминала, как её охватило волнение от пустых залов художественной галереи – впервые ей надо самой решать, что будет висеть на выставке. Да, её картины хороши, но их пока нет.

Антон Филиппович спросил, может быть, перекрасить стены перед её выставкой?

Перекрасить стены – как мило. Если бы она знала, какие картины будут на них висеть. Но то, что они будут большие – это однозначно.

Гулкие звуки улицы отрезались тяжёлой дверью подъезда. Марика вышла из лифта и в полутьме чуть не запнулась за сидящую на полу фигуру.

– Ли́са, это ты? Что здесь делаешь?

Девчонка с дредами на голове вскочила, схватив рюкзак, на котором сидела: «Привет, я пришла пораньше. Мы же договаривались. Ты помнишь?»

Марика не помнила. Честно, не помнила, чтобы кого-то приглашала на портрет в этот день. Сегодня хотелось приготовить холсты – это таинство. Ей нравилось всё делать самой: неспешно, в тишине, мечтая, что появится на этой картине. Своеобразная медитация, без которой всё может пойти насмарку.

– Ли́са, а что если я тебя не приглашала? – Ма́рика уже впускала девочку в мастерскую, включала чайник.

– Я на это и рассчитывала, – засмеялась Ли́са, – эффект неожиданности! Меня ещё никто не рисовал, а я так хочу!

– Эх, Ли́са, ты Лиса́, и всё этим и сказано, – Ма́рике нравилась непринуждённость этой девчонки. – Завтракай, а я пока приготовлю холст.

Хорошо, что пришла именно она. Непосредственная энергия ребёнка, которому можно простить любую шалость, вдохнула в художницу радость. В жизни всё непредсказуемо, и нужно быть отважным путешественником, чтобы использовать любую возможность получить вдохновение.

Пока Ма́рика приготовила кусок холста, приложила и натянула его на подрамник, Ли́са выпила две чашки какао с молоком, съела творог и две булки, нарезала бутерброды с колбасой и сыром на обед, обошла все углы мастерской, задавая бесконечное количество вопросов: «Ма́рика, а где твои картины? А зачем такие большие окна? А почему у тебя белые шторы? А ты рисуешь то, что видишь из окна? Ой, там ничего интересного. А зачем тебе два мольберта? Ой, у тебя их не два. А ты меня будешь рисовать целиком, в рост? Или одно лицо? А почему ты решила рисовать портреты? А ты в детстве тоже рисовала?»

– Поела, наговорилась, а теперь садись, и я тебя буду рисовать, – Ма́рика встала у мольберта.

Притихшая Ли́са уселась на единственный стул с высокой резной спинкой, который напоминал трон еще и потому, что стоял на возвышении. Свет из окна погрузил модель в медовое облако. Дреды отбрасывали резкие тени на острое лицо девочки, создавая эффект лесной нимфы. Солнечный свет осветил редкие веснушки, глаза из темно-синих стали бирюзовыми, губы растянулись в неуверенной улыбке.

Ма́рика начала быстрыми движениями угля рисовать девочку.

– Ой, я же хотела губы накрасить, – испуганно сказала Ли́са. – Ты меня уже начала рисовать? Сейчас, я быстро.

– Не надо. У тебя красивые губы, и цвет естественный, прекрасный. А почему тебя зовут Ли́са?

– Это сокращенно от Луи́зы. Луи́за, Ли́за. Но мне Ли́за не нравится, как будто я хожу и всё лижу.

– О, господи, неужели это для тебя так важно?

– Конечно. Когда я была в детском саду, меня дразнили, показывая язык: «Ли́за – обли́за».

Ма́рика засмеялась, представляя, как девчонке было обидно, а другие дети этим пользовались и дразнили её.

– Ты мне задала столько вопросов. Хочешь, я на них отвечу?

– Конечно! Я же первый раз в такой мастерской. Тут так прикольно.

– Мастерские у художников специально с большими окнами, чтобы было больше света. Кстати, и потолки высокие.

– А это я знаю почему.

– Ну, расскажи.

– Чтобы большие картины можно было рисовать, – Луи́за была счастлива, что может показать свои знания.

– Ну, тогда, может быть, ты знаешь, для чего шторы на окнах белые, а не цветные?

– Чтобы можно было закрыться от солнца. Как облаком на небе.

– Отлично подмечено, Луи́за. Можно я тебя буду так называть? У тебя красивое имя.

– Я его сменю, когда закончу школу. Получу аттестат и сменю.

– На какое?

– Ещё не придумала.

Вот так, за разговорами, Ма́рика писала портрет девочки-лисицы с хитрой улыбкой в ореоле света. Луи́за рассказала, что на выставки её водит брат, который не рисует, а просто встречается со знакомыми художниками: «Они просто тусуются, рисуют, что попало, чтобы видеться на таких выставках. Им весело. А я же вижу, что они никакие не художники».

– А кто художник, по-твоему?

– Кто зарабатывает на картинах. Кто рисует вот в таких мастерских. Кто серьёзно относится к своим рисункам, даже не показывая их.

– Ты серьёзная девочка, Луи́за. Даже я не знаю, кто настоящий художник, а ты мне всё по полочкам разложила.

– Ма́рика, ну ты-то точно художник, причём настоящий. Можешь не сомневаться.

Солнце давно передвинулось за окном, картина была начата. Остальное, решила Ма́рика, допишу уже без натуры. Были съедены все бутерброды, брат Луи́зы ждал у подъезда.

– Можно посмотреть, как ты меня нарисовала? – хитрые глаза Ли́сы выжидающе смотрели из-под копны дредов.

– Нет, милая Луи́за. Это условие, про которое я тебе не сказала. Прости. Попробуешь себя узнать на выставке через месяц. Да ладно, не расстраивайся. Мы хорошо провели время.

– И я съела все бутерброды, – Луи́за виновато улыбалась.

Ма́рика почувствовала себя обманщицей: не показала портрет. «Ну ладно, посмотри краешком глаза».

Луи́за неуверенно зашла за мольберт, удивилась размеру портрета. Отошла на три шага назад и спросила: «Это я?»

Ма́рика, улыбаясь, ответила: «Ты. Не сомневайся, Луи́за».

– Спасибо. Я, наверное, не буду менять имя.

Генка Генералов

Ма́рика знала Генку Генералова с первого класса художественной школы. У него тогда была другая фамилия. Кажется, Гло́тов. Потом они редко встречались: то один болел, то другой, то класс расформировывали, то они попадали в разные смены. Рисовал он хорошо, поэтому его картины, висевшие на стенах художки, демонстрировали как лучшие.

То и дело в коридорах школы раздавалось: «Кто покусал муляжи? Это же не настоящее яблоко, Глотов! Снова чучело сороки (совы, вороны) потрепали! Опять Глотов!»

С детства высокий и щуплый Генка умел подчинить себе всех, кто находился рядом. На переменах он бегал, нарушал дисциплину, выскакивая без пальто на крыльцо за снегом, надкусывал муляжи фруктов, потрошил чучела птиц, которых надо было рисовать. Но все это было на переменах, а во время занятий он поражал учителей виртуозным рисунком, а друзей-хулиганов тем, что ему все сходило с рук. Не выгонять же талантливого ребенка из школы, тем более его картины постоянно выигрывали призовые места на выставках и конкурсах детского творчества.