Тана Френч – Рассветная бухта (страница 92)

Вещественные доказательства не всегда поступают к нам с места преступления «в чистом виде» — иногда свидетели приносят их спустя недели. Иногда улика может лежать в поле под дождем несколько месяцев, пока ее не найдет разыскная собака. Мы работаем с тем, что есть, и находим способы парировать аргументы защиты. Но этот случай — другой. Эту улику мы загрязнили сами, и она загрязнила все, к чему мы прикасались. Если мы попытаемся ее использовать, тогда все наши действия в ходе следствия могут быть оспорены: этот предмет мы могли подложить, на того человека — надавить, этот факт мы могли придумать, чтобы наша версия была более убедительной. Мы нарушили правила всего лишь однажды — но кто в это поверит?

Я пренебрежительно щелкнул по пакету, и от одного прикосновения по коже пошли мурашки.

— Этот вещдок нам бы пригодился, если бы связал подозреваемого с местом преступления. Однако у нас полно других вещей, которые помогут установить ту же связь. Думаю, мы проживем и без него.

Глазки Куигли впились в мое лицо.

— Как бы то ни было… — начал он, пытаясь скрыть разочарование: я его убедил. — Как бы то ни было, из-за этой улики дело могло бы полететь ко всем чертям. Старший инспектор подпрыгнет до потолка, если узнает, что кто-то из его суперкоманды раздает вещдоки как конфеты — и не из какого-то дела, а именно из этого. Ах, бедные детки. — Куигли покачал головой и укоризненно пощелкал языком. — Тебе нравится этот юноша — Курран, да? Ты же не хочешь, чтобы он снова надел форму? Такой талант, такие замечательные рабочие отношения между вами — все пойдет прахом. Ужас, правда?

— Курран — большой мальчик, может сам о себе позаботиться.

— Ага! — Куигли торжествующе указал на меня пальцем, словно я проболтался, выдал какой-то важный секрет. — Значит, я правильно понимаю, что он все-таки наглый парень?

— Понимай как хочешь.

— Да, конечно, это не важно. Даже если это сделал Курран, он все равно на испытательном сроке, и за него отвечаешь ты. Если кто-то узнает… Это будет страшный удар — а ведь твоя карьера только-только пошла в гору… — Куигли приблизился ко мне, и я увидел, как блестят его мокрые губы, увидел грязь и жир, которые впитались в воротник его пиджака. — Это ведь никому не нужно, да? Уверен, мы сможем договориться.

Мне вдруг показалось, что он говорит о деньгах. И на долю секунды я, к своему стыду, подумал, что нужно согласиться. У меня есть сбережения — на тот случай если со мной что-нибудь произойдет и кому-то придется ухаживать за Диной. Деньги небольшие, но их хватит, чтобы заткнуть пасть Куигли, спасти Ричи и себя, вернуть мир обратно на орбиту. Тогда все мы сможем жить дальше, словно ничего не произошло.

Но вдруг я понял: ему нужен я, — так что возврата к прежней, безопасной жизни нет. Он хочет работать вместе со мной над хорошими делами, приписывать себе мои достижения и сбрасывать на меня безнадежные случаи. Он хочет греться в лучах славы, многозначительно выгибая бровь, если я буду расхваливать его перед О'Келли с недостаточным рвением. Он хочет видеть, что Снайпер Кеннеди целиком в его власти. Конца этому не будет.

Мне хочется верить, что предложение Куигли я отверг по другой причине. Знаю, многие приняли бы это как должное — то, что мое эго просто не позволило бы мне завершить карьеру, выполняя его команды и отслеживая, чтобы его кофе был нужной температуры. Я до сих пор надеюсь убедить себя в том, что отказался по соображениям морали.

— Договариваться с тобой я не стану, даже если ты мне бомбу на грудь повесишь, — сказал я.

Куигли отшатнулся, но сдаваться был не намерен. Цель была так близка, что он практически истекал слюной.

— Не говори то, о чем позднее можешь пожалеть, детектив Кеннеди. Всем остальным не обязательно знать, где эта вещь была вчера ночью. Телку свою ты построишь, так что она слова не скажет. Курран — если у него есть хоть капля ума — тоже. Пакет сразу отправится в хранилище вещдоков, будто ничего и не произошло. — Он покачал пакетом; ногти сухо застучали по бумаге. — Это будет наш секрет. Подумай об этом, прежде чем хамить.

— Тут и думать не о чем.

Куигли прислонился к перилам.

— Я скажу тебе кое-что, Кеннеди. — Его тон изменился: притворное дружелюбие исчезло. — Я знал, что ты завалишь это дело, с той самой секунды, когда ты вернулся от старшего инспектора. Я знал. Ты всегда считал себя особенным, да? Мистер Совершенство, ни одного правила не нарушил. И теперь посмотри на себя. — Снова эта усмешка, на этот раз почти злобный оскал, который Куигли уже не прятал. — Я хочу узнать только одно: что заставило тебя переступить черту? Неужели ты — кто так долго был святее папы римского — просто решил, что тебе все сойдет с рук? Что никто не заподозрит великого Снайпера Кеннеди?

Значит, сегодня, субботним утром Куигли пришел в контору не для того, чтобы писать отчеты и ловить моих «летунов», а только для того, чтобы не упустить момент моего падения.

— Я просто хотел тебя порадовать, старина. И, похоже, у меня это получилось.

— Ты всегда считал меня идиотом. Давайте все поржем над Куигли, этим тупым кретином — он ведь даже ничего не поймет. Ну же, скажи: если ты герой, а я дурак, то почему ты сейчас по уши в дерьме, а я с самого начала знал, что так и будет?

Он ошибался, полагая, что я его недооцениваю. Я всегда знал, что у Куигли есть одно качество — нюх, как у гиены, инстинкт, который ведет его, истекающего слюной, к нервным подозреваемым, напуганным свидетелям, не уверенным в себе новичкам — ко всему слабому, пахнущему кровью.

А я ошибся, когда решил, что он не выслеживает меня. После стольких лет невыносимых сессий у психотерапевта, после стольких усилий, потраченных на то, чтобы держать под контролем каждое слово и каждую мысль, я был уверен, что вылечился, что раны зажили, а кровь смыта. Я знал, что заслужил спокойную жизнь. Я был абсолютно уверен в том, что мне ничто не угрожает.

Когда я сказал О'Келли «Брокен-Харбор», все шрамы в моем сознании вспыхнули как огни маяка, и я шел на их свет, от той секунды до этой, словно домашняя скотина. Работая над делом, я сиял, будто Конор Бреннан на той темной дороге — яркий сигнал для всех хищников и падальщиков на много миль вокруг.

— Куигли, ты не дурак. Ты позорище. Я бы мог лажать по-крупному час за часом, каждый день до самой пенсии, и все равно был бы лучше тебя. Мне стыдно работать в одном отделе с тобой.

— Значит, тебе повезло — долго работать вместе нам уже не придется. Старшему инспектору нужно просто взглянуть на это.

— Это я забираю, — сказал я и протянул руку за пакетом, но Куигли резким движением убрал его за пределы досягаемости. Он поджал губы и задумался, раскачивая пакет, зажатый между большим и указательным пальцами.

— Не уверен, стоит ли его тебе отдавать. Откуда я знаю, где он окажется?

— Меня тошнит от тебя, — сказал я, когда ко мне вернулся дар речи.

Куигли нахмурился, но, увидев мое лицо, осекся и бросил пакет мне на ладонь, словно он грязный.

— Я обо всем сообщу в отчете, — проинформировал он меня. — В самое ближайшее время.

— Давай. Только не путайся у меня под ногами. — Я засунул пакет в карман и ушел.

Я поднялся на последний этаж, заперся в туалетной кабинке и прижался лбом к холодной пластиковой двери. Мысли стали скользкими и предательскими словно черный лед, и я нигде не мог найти опоры: еще один шаг — и я буду беспомощно барахтаться в ледяной воде. Когда руки наконец перестали дрожать, я открыл дверь и пошел вниз, в диспетчерскую.

Там было жарко и шумно: «летуны» отвечали на звонки, записывали данные на белой доске, пили кофе, смеялись над грубыми шутками и спорили о контурах кровавых следов. Ото всей этой энергии у меня закружилась голова: я шел по комнате, чувствуя, что ноги могут отняться в любую секунду.

Ричи, закатав рукава рубашки, сидел за столом и перебирал отчеты, не глядя на них. Я бросил промокшее пальто на спинку стула, наклонился к Ричи и тихо сказал:

— Сейчас мы возьмем по нескольку листов бумаги и выйдем — быстро, словно торопимся, но без шума. Пошли.

Он уставился на меня: глаза у него были красные, и выглядел он хреново, — затем кивнул, взял пачку отчетов и встал из-за стола.

На верхнем этаже, в дальнем конце коридора, есть комната для допросов, которую мы используем только при крайней необходимости. Отопление там не работает — даже в середине лета там холодно словно в подземелье. Кроме того, там что-то с проводкой — люминесцентные лампы светят так, что глаза режет, а через одну-две недели перегорают. Мы отправились туда.

Ричи закрыл за нами дверь и встал рядом с ней — забытая пачка бумаг бесполезно свисает в руке, глаза бегают словно у шантрапы. Именно так он и выглядел — тощий хулиган, прижавшийся к разукрашенной граффити стене, стоящий на стреме, охраняющий мелких дилеров в обмен на дозу. А я-то уже начал считать его своим напарником. Еще совсем недавно мне было приятно стоять рядом с ним плечом к плечу, а теперь я испытывал отвращение — и к нему, и к себе.

Я достал из кармана пакет для вещдоков и положил на стол. Ричи прикусил губу, но не вздрогнул и не отвел взгляд. Во мне угасла последняя искра надежды: к этому он был готов.

Тишина тянулась вечно. Возможно, Ричи думал, что я так давлю на него словно на подозреваемого. Но мне казалось, что воздух в комнате сделался хрустальным, хрупким, и если заговорить, то он разобьется на миллион острых как бритва осколков, которые обрушатся на нас и разрежут на куски.