Тана Френч – Рассветная бухт (страница 100)

Она вслепую мотала головой по подушке.

— Я знала, что должна что-то предпринять, прекратить это все, — я же не тупая и не сумасшедшая. Я все понимала, но не знала, что делать, — на такие темы книжек не пишут и соответствующих форумов в Интернете тоже нет. О таких вещах в курсе семьи и брака не рассказывают.

— Вы не думали о том, чтобы поговорить с кем-нибудь?

Снова сталь в голосе:

— Нет. Ни за что. Вы шутите?

— Вы оказались в сложной ситуации. Многие люди на вашем месте решили бы кому-нибудь об этом рассказать.

— Кому?

— Вашей сестре например.

— Фиона… — Дженни сухо и криво усмехнулась. — Нет, вряд ли. Я люблю Фиону, но я же говорю — есть вещи, которых она просто не понимает. И в любом случае она… Ну, вы знаете, сестры ревнуют друг друга. Фиона всегда считала, что мне все легко дается, что мне все приносят на блюдечке, а она вынуждена надрываться. Она бы не сказала: «Ха-ха, теперь ты понимаешь, каково мне», — но непременно подумала бы. И как бы это мне помогло?

— А друзья?

— Таких друзей у меня больше нет. И что я им должна была сказать? «Привет, Пэт выдумал, что у нас за стеной живет какой-то зверь. Кажется, у моего мужа едет крыша». Ага, точно. Нет, я не дура. Скажешь одному человеку, и об этом узнают все. Я же говорю — я не хотела, чтобы над нами смеялись или, того хуже, жалели нас. — Дженни задрала нос, словно готовилась дать отпор. — Я все думала про Шону — девочку, с которой мы тусовались в детстве. Сейчас она стала реальной сукой. Мы с ней больше не общаемся, но если бы она узнала, то мигом бы мне позвонила. И как только у меня появлялась мысль рассказать что-нибудь Фионе или еще кому, я сразу представляла голос Шоны: «Дженни, привет! О Боже, я слышала, что Пэту совсем плохо. Он розовых слонов на потолке видит, да? Кто бы мог подумать! Мы-то все воображали, что вы идеальная пара, мистер и миссис Скучные, будете жить долго и счастливо… Как мы ошибались! Ну, чао! Мне пора на массаж; звоню, просто чтобы сказать — мне та-а-ак жаль, что у вас все накрылось одним местом! По-ка-а!»

Дженни застыла; ее пальцы впились в одеяло.

— Это было последнее, что у нас оставалось. Я повторяла про себя снова и снова: «По крайней мере, еще никто не знает». Пока людям казалось, что у нас все замечательно, у нас был шанс все наладить. Но если все считают вас психами и неудачниками, к вам начинают относиться соответственно, и это конец. Вам крышка.

«Как к тебе относятся, так ты себя и чувствуешь», — сказал я Ричи.

— Но есть же профессионалы — консультанты, психологи. Они сведения о клиентах не разглашают.

— Зачем? Чтобы они сказали, что Пэт — псих, и упрятали его в дурдом, где он бы в самом деле спятил? Нет, психотерапевты Пэту были не нужны. Ему просто нужна была работа, чтобы у него не оставалось времени сходить с ума по пустякам, чтобы он ложился спать в нормальное время, а не… — Дженни оттолкнула рисунок с такой яростью, что он слетел с постели и с ужасным шуршащим звуком приземлился у моих ног. — Я просто должна была продержаться до тех пор, пока он не найдет работу. Вот и все. А если бы об этом прознали другие, я бы ничего не смогла сделать. Когда я забирала Эмму из школы, учительница мне улыбалась и говорила что-нибудь типа: «О, Эмма уже так хорошо читает», — словно я нормальная мамаша, которая сейчас поедет в свой нормальный дом. Только в такие минуты я чувствовала себя нормальной. Я нуждалась в этом. Только это позволяло мне жить дальше. Если бы она как-нибудь сочувственно мне улыбнулась и похлопала меня по руке — ну еще бы, ведь папа Эммы в психушке, — я бы точно сдохла, прямо в классе.

Жаркий воздух казался твердым. На долю секунды я вдруг увидел себя и Дину, нам было лет четырнадцать и пять соответственно, — я выкручиваю ей руку у школьных ворот. «Заткнись, заткнись, никогда не говори про маму с чужими, иначе я тебе руку сломаю!» Ее вопль, похожий на свисток паровоза, и это тошнотворное, кружащее голову удовольствие от того, что я тяну ее запястье все выше. Я нагнулся, чтобы подобрать рисунок и спрятаться за ним.

— Я ведь не многого хотела, — сказала Дженни. — Я не из тех, кому нужно быть поп-звездой, директором корпорации или девушкой с обложки. Я хотела только одного — быть нормальной.

Голос ее лишился последних остатков силы, стал сухим и безжизненным. Я положил рисунок обратно на кровать, но Дженни, похоже, не заметила.

— Поэтому вы забрали Джека из сада, да? — спросил я. — Не из-за денег. Вы боялись, что он расскажет там про зверя.

Дженни вздрогнула, словно я ее ударил.

— Он постоянно про это твердил! Нет, в начале лета он вспоминал про него редко — и только потому, что Пэт его поощрял. Они, бывало, спускались вниз, и Пэт говорил: «Видишь, Джен, я не спятил — Джек тоже слышал зверя. Верно, малыш?» И Джек, естественно, отвечал: «Да, мамочка, я слышал животное на потолке!» Если вы скажете трехлетнему ребенку, что он что-то слышал, и если он знает, что вы хотите, чтобы он это услышал, то он, конечно, убедит себя, что он это слышал. Тогда я не придавала этому большого значения, просто отвечала: «Не волнуйся, это обычная птица, скоро она улетит», — но потом…

Она содрогнулась — так сильно, словно ее сейчас стошнит.

— Потом он стал говорить про животное чаще. «Мама, зверь делает царап-царап у меня за стеной! Мамочка, зверь подпрыгивал вот так! Мамочка, зверь, зверь…» А потом — кажется, в конце августа — я отвезла Джека в гости к его другу Карлу, а когда вернулась, они двое играли в саду, вопили и притворялись, что лупят кого-то палками. Эшлин — мама Карла — сказала: «Джек говорил про какого-то большого зверя, который рычит, а Карл сказал, что его нужно убить, вот этим они и занимались. Это ничего? Вы не против?»

По телу Дженни снова прошла судорога.

— Я думала, что упаду в обморок. Слава богу, Эшлин решила, что Джек этого зверя выдумал. Она просто испугалась, не воображу ли я, будто она одобряет жестокое обращение с животными. Уж и не знаю, как я оттуда выбралась. Мы вернулись домой, я села на диван и посадила Джека на колени — так мы делаем, когда нужно серьезно поговорить. Я сказала: «Джек, посмотри на меня. Помнишь, мы говорили о том, что Большой Страшный Волк на самом деле не существует? Зверь, про которого ты рассказывал Карлу, такой же, как и Большой Страшный Волк: он ненастоящий. Ты ведь знаешь, что никакого зверя нет, правда? Это просто игра, верно?»

Он не смотрел на меня, извивался, хотел сползти вниз — Джек никогда не любил сидеть на одном месте, но сейчас дело было в другом. Я крепче схватила его за руки — я боялась причинить ему боль, но мне нужно было услышать, как он скажет «да». Наконец он завопил: «Нет! Он рычит за стеной! Я тебя ненавижу!» Ударил меня в живот, вырвался и убежал.

Дженни аккуратно разгладила одеяло на коленях.

— Поэтому я позвонила в сад и сказала, что Джек не придет. Скорее всего они подумали, что это из-за денег, — мне было неприятно, но я не могла изобрести ничего получше. Когда звонила Эшлин, я не брала трубку, а ее сообщения удаляла. Потом она перестала звонить.

— А Джек по-прежнему говорил про зверя?

— После того случая — нет. Может, упоминал пару раз — но так же, как про Балу или Эльмо, понимаете? Не так, словно животное действительно существует. Я чувствовала — он знает, что я не хочу ничего слышать про зверя. Но это нормально: Джек маленький — пусть знает, что зверь ненастоящий, а остальное не важно. Потом бы он про него забыл.

— А Эмма? — осторожно спросил я.

— Эмма. — Дженни произнесла это имя так нежно, словно оно чашка, которую нужно держать в ладонях, чтобы не расплескать. — Я так боялась за Эмму. Она была совсем крошка, так что, в конце концов, могла поверить в зверя. С другой стороны, она была достаточно взрослая, чтобы кто-то решил, что она просто играет. И забрать ее из школы я не могла. Эмма… Если ее что-то расстроило, она будет целый месяц про это вспоминать. Я не знала, что делать, если с Эммой произойдет то же, что и с Джеком. Стоило мне подумать об этом, как у меня все мысли в голове путались.

И вот однажды в августе — после того разговора с Джеком — я попыталась объяснить ей. Я сказала: «Зайка, ты знаешь про зверя на чердаке?»

Эмма быстро и осторожно взглянула на меня — и у меня чуть сердце не разорвалось, ведь раньше она никогда меня не боялась. Но в то же время я обрадовалась: значит, она научилась быть осторожной. Эмма говорит: «Ага. Он скребется». Я спрашиваю: «Ты когда-нибудь его слышала?» Она качает головой: «Нет».

Дженни глубоко вздохнула:

— О Боже, какое облегчение. Эмма не умеет врать — я бы сразу ее раскусила. Я говорю: «Верно, потому что на самом деле его не существует. Просто сейчас папа не очень хорошо соображает. Когда люди плохо себя чувствуют, иногда им в голову приходят разные глупости. Помнишь, ты болела гриппом и у тебя в голове перепутались имена кукол? Вот и папочка сейчас так же себя чувствует. Нам нужно за ним ухаживать и ждать, когда ему станет лучше».

Эмма поняла — ей нравилось ухаживать за Джеком, когда он болел. Она говорит: «Ему нужно дать лекарство и куриный бульон». Я отвечаю: «Ладно, попробуем. Но если это сразу не поможет, знаешь, что нужно делать? Никому не говорить — вообще никому и никогда. Папа скоро выздоровеет, и поэтому очень важно, чтобы об этом никто не узнал, иначе все подумают, что он очень глупый. Зверь должен стать нашей семейной тайной. Понимаешь?»