Тана Френч – Мертвые возвращаются?.. (страница 48)

Еще недавно, во времена наших дедов, в Ирландии пышным цветом цвела феодальная система: британские власти раздавали деревни англо-ирландским семьям в качестве своеобразных подарков, а те могли использовать землю и местное население как им заблагорассудится. С приходом независимости такая система изжила себя практически полностью. Кое-где еще оставались безвылазно сидевшие в четырех стенах эксцентричные старики. Они ютились в паре-тройке комнат, а большую часть своих владений вынуждены были открыть для туристов. Деньги небольшие, но на ремонт крыши хватало. Впрочем, таких можно было пересчитать по пальцам. Большинство Больших домов скупили корпорации. Во что только их не превращали — в отели, спа-салоны и тому подобное, — и мало кто помнил, чем они когда-то были. И все же там, где история ковырнула землю поглубже, люди ничего не забывали.

Как, например, здесь, в Уиклоу. На протяжении многих веков всего в нескольких десятках километров от того места, где я сейчас находилась, замышлялись мятежи и восстания. Эти холмы, так сказать, сражались на стороне партизан, скрывая их темными ночами от солдат, плохо ориентировавшихся в чужой местности; в крестьянские домишки вроде того, в котором умерла Лекси, приходила смерть, и они были обречены на запустение. Стоило британцам обнаружить хоть одного повстанца, как расстреливали всех попавшихся под руку. Подобного рода истории можно услышать в любой из местных семей.

Сэм был прав: я слишком долго жила в большом городе. Дублин осовременился до безобразия; все, что было раньше, начинает казаться старомодной неприличной шуткой. Я совсем забыла, каково это — жить там, где есть память. Сэм родом из деревни, из Гэлуэя, — он знает. Крайние окна сторожки заливал лунный свет, отчего та походила на дом с привидениями, скрытый от посторонних глаз и подозрительный.

— Не исключено, что были, — ответила я. — Только не знаю, имеют ли они отношение к нашему расследованию. Одно дело — провожать ребят из Большого дома косыми взглядами, когда они идут за газетами, и совсем другое — пырнуть кого-то из них ножом только за то, что бывший домовладелец плохо обошелся с твоей прабабушкой в 1846 году.

— Возможно, ты и права. Но я все-таки попробую что-нибудь разузнать — так, на всякий случай. Попытка не пытка.

Я отпрянула назад, к изгороди — по кустам как будто пробежала быстрая волна, словно кто-то поспешно уносит ноги.

— Перестань. По-твоему, здесь живут одни сумасшедшие?

Сэм ответил не сразу.

— Я так не сказал.

— Но имел в виду? Послушать тебя, получается, кто-то из местных убил Лекси за что-то, что сделали никак не связанные с ней люди сто лет назад.

Я и сама не знала, отчего вдруг заговорила как последняя стерва. Наверно, это дом на меня так повлиял. Мы угрохали на него кучу времени и сил — накануне чуть ли не весь вечер отдирали заплесневелые обои в гостиной, — и я уже немножко привязалась к нему. От одной мысли о том, что дом стал объектом чьей-то целенаправленной ненависти, внутри у меня полыхнуло.

— Там, где я вырос, — сказал Сэм, — есть одна семья. Перселлы. Их прадед или кто там еще был вроде как сборщиком арендной платы в давно забытые времена. Тем, кому платить было нечем, ссужал деньги под проценты, а потом требовал возмещения с их жен и дочерей, сама понимаешь каким образом, а когда они ему надоедали, просто выгонял. Кевин Перселл рос вместе с нами, и никто ему ничего не припоминал, но когда мы подросли и он начал встречаться с одной местной девушкой, парни собрались, заловили его и отдубасили по первое число. Никакие не психи, обычные ребята, и лично против Кевина ничего не имели. Он, кстати, ту девушку не обижал и вообще был хороший малый. Однако ж есть такое, что не забывается, как ни старайся и сколько бы времени ни прошло.

Листья у меня за спиной зашуршали, будто там что-то шевелилось, но когда я обернулась, все было тихо, как на картинке.

— Тут другое, Сэм. Кевин сам все начал, когда стал встречаться с той девушкой. Эти пятеро вообще ничего не делали. Они просто здесь живут.

Снова пауза.

— Может, уже этого достаточно. Я так, на всякий случай.

Голос его прозвучал немного растерянно.

— Тоже верно, — сказала я, успокаиваясь. — Ты прав, проверить стоит — не исключено, что замешан кто-то из местных. Извини, что нагрубила.

— Жаль, тебя тут нет, — неожиданно мягко добавил Сэм. — По телефону разговор не тот. То одно поймешь не так, то другое.

— Знаю, Сэм. Мне тоже тебя не хватает. — Я и вправду скучала по нему. Пыталась не думать — такие вещи только отвлекают, а это опасно, можно не только дело завалить, но и погибнуть, — но получалось плохо, особенно когда я оставалась одна и пыталась читать после долгого, утомительного дня. — Ничего, уже немного осталось. Несколько недель.

Сэм вздохнул.

— Меньше, если что-нибудь выяснится. Поговорю с Догерти и Бирном — посмотрим, что они скажут. А ты будь осторожна, ладно? Береги себя.

— Ладно, — пообещала я. — Держи меня в курсе. Спокойной ночи.

— И тебе тоже. Я тебя люблю.

Ощущение, что за мной наблюдают, щемящее чувство где-то чуть ниже затылка не только не проходило, но становилось сильнее. Или дело в затеянном Сэмом разговоре? Так или иначе, проверить не помешает. Звонок отца Рафа, рассказы Сэма, электрическая пульсация ночи — все это давило на нас, словно отыскивая слабые места, чтобы наброситься, нанести удар, и в какой-то момент я, позабыв, что и сама здесь чужая, едва удержалась, чтобы не крикнуть в темноту: «Уйдите! Оставьте нас в покое!» Я размотала носок, засунула вместе с телефоном за резиновый пояс и, включив фонарик на полную мощность, зашагала домой — легко и бодро, но без особой спешки.

В запасе у меня несколько приемов, как избавиться от преследователя, запутать, поймать в расставленную сеть или зайти ему в тыл, и хотя большинство их рассчитано на городские улицы, они вполне сгодятся и в условиях сельской местности. Я шла, постепенно прибавляя шаг, вынуждая преследователя делать то же самое. Оставаться при этом незамеченным он просто не мог. Потом резко свернула на другую тропинку, выключила фонарик, пробежала двадцать — тридцать метров, пролезла через кусты на заброшенное поле, затаилась, сжавшись в комок, и стала ждать.

Прошло минут двадцать. Ничего — ни шелеста листьев, ни хруста камешка под ногой. Если за мной кто-то следил, ему или ей было не занимать хитрости и терпения — мысль не самая приятная. Наконец я снова пролезла через кусты, осмотрелась — ни души ни в ту, ни в другую сторону, — отряхнула с одежды листья и поспешила к дому. Прогулки у Лекси растягивались примерно на час, и мне совсем не хотелось опаздывать, заставляя остальных нервничать. За верхушками деревьев на фоне неба возник тусклый свет — Уайтторн-Хаус. Слабое золотистое мерцание словно растворялось в тумане.

Я уже лежала в кровати с книгой, когда в дверь постучала Эбби: фланелевая пижама в красно-белую клетку, лицо блестит от косметического скраба, волосы распущены по плечам, — на вид лет двенадцать, не больше. Притворив плотно дверь, она села на кровать, подтянула ноги и обхватила колени.

— Можно вопрос?

— Конечно, — ответила я.

Знать бы только ответ.

— Ладно. — Эбби убрала за ухо прядку и еще раз взглянула на дверь. — Не знаю, с чего начать, а потому спрошу напрямик. Если захочешь, можешь сказать, что это не мое дело. Ребенок в порядке?

Вид у меня был наверняка еще тот, потому что по ее губам скользнула тень улыбки.

— Извини, если что не так. Я просто догадалась. В прошлом месяце ты перестала есть шоколад, а потом… в тот день… тебя вырвало, и я поняла…

Мысли уже неслись наперегонки.

— А ребята в курсе?

Эбби пожала плечами — точнее, просто дернула одним.

— Сомневаюсь. По крайней мере никто из них ничего не сказал.

Что еще ничего не значит. Один из них вполне мог знать. Допустим, Лекси поведала отцу о своих планах: оставить ребенка или сделать аборт — и он психанул. Так или иначе, Эбби особа глазастая и сделала верные выводы. И теперь пожирала меня взглядом в ожидании ответа.

— Ребенок не выжил, — сказала я, потому что так оно, по сути, и было.

Эбби кивнула:

— Мне очень жаль. Правда, Лекси. Или?..

Она подняла бровь.

— Ничего, все в порядке. Я и сама не знала, что с ним делать. Так оно даже проще.

Она снова кивнула, и я поняла, что дала правильный ответ. Эбби не удивилась.

— Ты им скажешь? Если хочешь, я сама…

— Нет. Не хочу, чтобы они знали.

Информация — страшное оружие, как говаривал наш Фрэнк. Факт беременности еще мог мне пригодиться, и я не собиралась отдавать его вот так запросто. Я вдруг поймала себя на мысли, что припасаю смерть ребенка будто гранату, а значит понимаю, во что ввязываюсь.

— Тоже правильно, — Эбби поднялась, поправила полу халата. — Захочешь поговорить, знаешь, к кому обратиться.

— А ты разве не хочешь узнать, кто отец? — спросила я.

Если роман Лекси не был тайной, меня могли ожидать серьезные неприятности, но я так не думала: Лекси не особенно распространялась насчет своей личной жизни. С другой стороны, если кто-то о чем-то и догадывался, то именно Эбби.

У двери она повернулась, повела плечом и бесстрастно заметила:

— Я думаю, ты сама скажешь, если захочешь.

Она ушла — арпеджио босых ног затихло на ступеньках лестницы, — а я отложила книгу и долго сидела, вслушиваясь в вечерние звуки. Мои соседи готовились ко сну. Кто-то пустил воду в ванной; Джастин, жутко фальшивя, что-то мурлыкал под нос; в комнате Дэниела скрипнули половицы. Постепенно звуки стихали, редели, растворялись в тишине. Я выключила лампу — Дэниел мог увидеть свет под дверью, а разговоров по душам на один вечер и без того пришлось достаточно. Глаза свыклись с темнотой, но различала я лишь громадину шкафа, горбатый туалетный столик да слабое отражение в зеркале, когда шевелилась.