Тамора Пирс – Разбитое Стекло (страница 4)
— Идём, Медвежонок, ‑ приказала она псу. ‑ Найдём какое-нибудь вменяемое место.
Ки́слун Уо́рдэр, стеклодув-подмастерье, не знал, сколько прошло времени, прежде чем он осмелился встать на ноги. Кисть и рука, державшие щипцы, перестали болезненно дёргаться, и их лишь покалывало, будто иголками. Прикоснувшись здоровой рукой к голове, он выяснил, что его волосы снова лежали почти ровно, хотя всё ещё немного потрескивали.
Он медленно сжал кисть, по которой прошлась сила молнии. Кисть пусть плохо, но повиновалась. Он подвигал сначала каждым из пальцев, потом запястьем, предплечьем и наконец всей рукой. Всё работало. Движение было медленное, но, по крайней мере, его не парализовало вторично.
«А как насчёт остального?» ‑ подумал он, пытаясь встать. В прошлом году потребовались недели, даже месяцы, прежде чем он смог заставить своё тело повиноваться полностью.
Встав, он пошатнулся, и упал на колени. Его затопил ужас: она что, парализовала его? Собравшись с мыслями, он попытался снова. Осторожно вытянув сначала одну ногу, затем другую, опираясь на руки. Только когда его колени ответили как надо, он попытался встать во второй раз.
Его голова по-прежнему работала, подумал он, опираясь на верстак. Но как насчёт рта? Он боялся пробовать, боялся узнать, что она вернула его к состоянию бормочущего недоумка, но не попытаться было ещё страшнее. В тот раз способность к речи вернулась к нему последней, и он всё ещё не мог говорить быстро.
Он выпрямился, глубоко вдохнул и выдохнул, отбросив в сторону все эмоции. Он полностью опустошил лёгкие, прежде чем наполнить их снова. Успокоившись, он произнёс:
— Меня з…зовут Кис…лун У…уордэр. Я п…подмастерье, ‑ ободрённый, он продолжил. ‑ Я родом из Данкру́ана в Н…наморне. Моя семья занимается стеклодельным рем...еслом.
Облегчение окатило его подобно холодной воде. Да, заикание вернулось, но оно было не таким сильным, как раньше. Он может с этим бороться, произнося слова медленно. Его руки были достаточно твёрдыми. Он был в порядке — по крайней мере настолько, насколько был в течение последнего года.
Он слышал, как мать говорила, что он повреждённый, а не неспособный. Как всегда, она попала в точку. Он был повреждён, но ему становилось лучше. Ему станет лучше. Ему просто нужно было время.
Год назад время ему было не нужно. Стеклодувное ремесло давалось ему легко. Он ожидал успеха всякий раз, когда совал стеклодувную трубку в горн. Он жалел учеников, которые случайно вдыхали, обжигая горло или язык каплями расплавленного стекла. Он ухмылялся, когда они обжигали себе брови, руки, или роняли половину собранной стекломассы в огонь. Основы ремесла пришли к нему легко, смазанные его маленькой толикой магии — но искусство было полностью его собственное. Всякий раз, когда заходил разговор о ничтожности его магических способностей, он напоминал своей семье, что, по крайней мере, он обладал немалым талантом.
А потом одним летним днём он пошёл прогуляться вдоль Сиф. Гроза застала его в дюнах между берегом и Имперской Дорогой, дёргая его одежду и волосы, бросая песок в лицо. В панике, он побежал к укрытию вместо того, чтобы упасть в углубление между дюнами и прижаться к земле. Разряд молнии ударил в него, когда он перебирался через последнюю дюну, отделявшую его от укрытия. Единственным предупреждением ему было странное ощущение встающих по всему телу дыбом волос, а потом его прежняя жизнь окончилась вспышкой белого жара.
То, что он выжил, было чудом. Обнаружение того, что он был наполовину парализован и не мог говорить, превратило его выживание в издевательство.
Но его юношеское самомнение скрывало твёрдый стержень. Он боролся со своим телом, ставшим ему живым склепом. Он заставлял двигаться сначала палец руки, потом ноги, потом два пальца. Час за часом, день за днём, он брал назад контроль над своей плотью. Когда его семья увидела, что его разум по-прежнему работает, они вызвали лучших магов-целителей Данкруана. Счастливейшим часом в его жизни было утро, когда он вернулся на фабрику своего дяди, чтобы снова приступить к работе.
К полудню его счастье обернулось прахом. Его прежняя лёгкость исчезла. Даже в первый год ученичества его руки никогда не обращались неуклюже с инструментами, песком, солью, пеплом и древесиной, которые служили основой стекольного дела. Когда он в первый раз попробовал выдуть стекло, у него перехватило дыхание, он дёрнул трубку вверх, и капля раскалённого докрасна стекла скатилась ему на язык. Когда он попытался залить стекло в форму, оно сместилось в сторону, и у получившейся чаши одна сторона оказалась гораздо тоньше другой. Неделями каждое его изделие шло в стеклобой, бочку для бракованного стекла, чтобы отправиться на переплавку или быть использованным в других проектах.
Другие ученики и подмастерья ухмылялись, когда его стекломасса падала в горн или на пол. Они улыбались, когда мастера отвергали одно изделие за другим. Раньше Кислун никогда не отмерял в точности необходимое количество пигмента для добавления в тигель с расплавленным стеклом: он просто знал. Теперь, когда он отмерял нужное количество, цвета получались неправильными.
Он не решался сказать, что думал, будто само стекло ополчилось против него. Он полагал, что оно пыталось ему что-то сказать. Оно хотело, чтобы он придавал ему форму, отличную от той, которую он хотел. Кис боялся, что если поделится этими мыслями с кем-то из своей семьи, они сдадут его на руки целителям, которые специализируются на безумии, и больше никогда не подпустят к горну. Даже маги в его семье никогда не говорили о стекле так, будто оно живое.
Одним весенним днём он пришёл домой, и обнаружил сидевших вместе с его отцом и дядями мастеров гильдии. Все они, мужчины и женщины, выглядели очень стеснёнными, когда увидели его. Мозг Киса, двигавшийся гораздо быстрее его языка и рук, сообщил ему, что именно назревало. Мастера гильдии хотели лишить его звания подмастерья, и отправить обратно в ученики, пока он не вернёт себе прежние навыки, если вообще вернёт.
Он не мог этого вынести.
— Я тут д…думал, ‑ сказал он, пытаясь не заикаться. Он прислонился к стене гостиной, пытаясь выглядеть непринуждённо, надеясь, что они не почувствуют его страх. ‑ Смена обстановки, в…вот, что мне нужно. Свежее вд…охновение. Я — п…подмастерье. Вот и отправлюсь в путь[4]. На юг, я д…думаю. Навещу двоюродных родичей. Научусь новым методам.
Глава Гильдии Ха́фгуин посмотрела на отца Кислуна.
— Возможно, это и к лучшему, ‑ сказала она. ‑ Мне не по душе то, что мы обсуждали, ‑ её ярко-чёрные глаза поймали взгляд Киса. ‑ Так и быть. Отправляйся, под защитой гильдии. Вернёшься к нам со свежими знаниями и прежними навыками.
Так он и пропутешествовал половину расстояния до берега Бесконечного Океана, обогнув Море Камней и продолжив двигаться на юго-восток. Наконец он добрался до лавки, которой владел его брат в четвёртом колене, А́нтону Ти́нас, живший в Тариосе. К тому времени он частично вернул навык работы с формами и тянутым стеклом. А́нтону старел. Он предпочитал заниматься гравировкой и полированием в основной лавке, где он ждал клиентов. Кис мог изготавливать изделия, которые требовались А́нтону, а потом упражняться в стеклодувном деле в уединении, чтобы никто не видел, насколько плохо у него получается.
И только он было почувствовал уверенность, как явились эта девушка и её молния.
Дрожа, Кис заставил себя выйти наружу, к колодцу, и попить воды. Затем он вернулся в мастерскую. Там царил полный беспорядок. Он разбил готовые изделия, бросил стеклодувную трубку, опрокинул банки с пигментами. Нужно было прибраться, пока А́нтону не застал этот бардак. Он потянулся к метле.
Та пухлая рыжеволосая девушка держала молнию в руке так небрежно, будто молния была браслетом, который она только что сняла. Молния блестела в распущенном локоне её волос подобно кусочкам слюды, которые
Кис хотел больше никогда не видеть эту девушку. «Пожалуйста», ‑ молил он всех богов, какие только могли его слышать, «я не хочу никогда даже тени её видеть».
Дэ́йма Номасди́на спал. В своих снах он видел четверых мёртвых женщин, убийцу которых он всё ещё не отыскал: акробатка Нио́ки, танцовщица Фа́ррэй, музыкантша Офе́лика и певица Зуда́на. Все четверо женщин носили жёлтые вуали
— Он бросил меня в переулке, как мусор, ‑ сказала Ниоки. Несмотря на завязанный вокруг горла шёлк, её голос был кристально-чистым и полным осуждающего горя.
— Меня сбросили вниз по подвальной лестнице, ‑ прошептала Фаррэй.
— Он усадил меня у здания на пересечении улиц Лотоса и Павлина, всем на обозрение, ‑ напомнила ему Офелика.