Тамим Ансари – Разрушенная судьба. История мира глазами мусульман (страница 84)
И такая динамика наблюдалась не только в нефтедобывающих странах. Схожие процессы шли и в государствах, не имеющих нефти, если они представляли какую-то стратегическую ценность для противников в Холодной войне – а кто тогда ее не представлял? Египет, Афганистан, Пакистан и многие другие страны, подходящие под это определение, получали постоянную и щедрую «помощь на развитие» от той из супердержав, которую поддерживали. На дороги и больницы, школы и аэропорты, вооружение и полицейскую экипировку – словом, на всё, что правящая элита считала необходимым для страны, она могла получить средства в виде грантов или внешних займов. Конечно, это не нефтяные деньги; однако по сравнению с привычными доходами от традиционной экономики – деньги очень серьезные. И в этих странах, скинув с себя зависимость от налогов, элита освободилась и от необходимости ладить с простым народом. И здесь разрастались технократии и углублялась пропасть между двумя мирами.
Этот раскол во многих местах оказался виден невооруженным глазом. Каждый крупный город, от Касабланки до Кабула, представлял собой, в сущности, два города. Один – Старый Город, где живут и трудятся представители традиционной экономики. Все здесь одеваются и выглядят совсем не так, как в Новом Городе, современном, где ведутся дела с внешним миром. Два города по-разному застроены, в них по-разному пахнет, даже люди по-разному ходят по улицам и смотрят друг на друга. Быть может, такое разделение существует во всех бывших европейских колониях, но в мусульманских странах оно особенно ощутимо.
Разумеется, верно, что и в Европе резкие перемены, вызванные индустриальной революцией, разделили общество на жестко отделенные друг от друга классы. И в Лондоне был блестящий Сити и был Чипсайд, аристократические кварталы и трущобы. Однако здесь раскол проходил именно по экономическим границам. Богатые лучше питались, лучше одевались, удобнее жили, получали лучшее образование, говорили с другим, более изысканным произношением – и всё же в культурном смысле оставались такими же англичанами, как и бедные.
А в мусульманском мире раскол стал не только экономическим, но и культурным: пропасть между мирами порождала отчуждение и вызывала всё тот же антиколониалистский протест, но уже против собственной элиты. Иногда такой протест выливался в беспорядки. Поскольку демократических институтов или пространства для дискуссий в этих культурно разорванных странах не было, правительство просто подавляло беспорядки силой и продолжало жить как раньше. Так место иностранных колонизаторов заняли местные элиты. От Марокко и Египта до Пакистана тюрьмы полнились недовольными и диссидентами. Но нигде культурное и политическое напряжение не ощущалось так ясно, как в Иране. Шах Реза Пехлеви-младший оказался светским модернистом в духе Ататюрка: однако если Ататюрк был демократом с аристократическими привычками, шах – автократом с замашками тоталитарными. Чтобы держать страну в узде, он создал тайную полицию под названием САВАК, а затем, словно желая посыпать соли на раны сограждан, подписал с Соединенными Штатами договор, обеспечивающий американским гражданам полный иммунитет от иранских законов – откровенный, демонстративный удар по иранскому суверенитету.
Тирания шаха вызвала к жизни движение сопротивления, пропитанное духом Джамалуддина аль-Афгани. Его ведущий теоретик доктор Али Шариати был социалистом, мусульманским интеллектуалом, получившим образование в Сорбонне. Он пропагандировал свое видение исламского модернизма: отвергал то, что называл «отравлением Западом», и искал основы прогрессивного социализма в исламской традиции. Шариати говорил, например, что в настойчивом утверждении единства Бога в исламе отражается мечта о единстве человечества на Земле. «Многобожие», запрещенное исламом, в наше время воплотилось в разделении общества на классы по признаку происхождения и доходов. Три идола, которых мусульманам следует забрасывать камнями во время паломничества в Мекку – это, по Шариати, воплощения капитализма, деспотии и религиозного ханжества. В исламских легендах и преданиях он искал топливо для революционного пыла: например, восстание Хусейна против Язида ибн Муавии стало для него символом человеческой борьбы за свободу, справедливость и спасение; если Хусейн смог вдохновить свой маленький отряд на борьбу с огромным государством, значит, и у маленькой группы революционеров-подпольщиков численностью всего в несколько сот человек нет причин не объявлять войну иранскому шаху и супердержаве, которая его поддерживает[99].
Исламское социалистическое сопротивление воплотилось в подпольной группировке под названием Муджахидин-э-Хальк. С середины 1950-х годов до иранской революции 1978 года эта небольшая группировка вела борьбу против шаха и тайную войну с САВАК. Члены Муджахидин-э-Хальк (их называли еще исламскими марксистами) терпели заточение, казни и жестокие пытки – так шах надеялся сокрушить сопротивление. Жестокости, которым подвергались эти люди, не поддаются описанию.
Однако в это же время в Иране начал набирать силу совершенно другой тип религиозного сопротивления, исходящий от ортодоксального религиозного истеблишмента и воплотившийся в мрачной фигуре клирика аятоллы Хомейни.
Подобно суннитским ваххабитам, Хомейни объявил, что мусульмане отпали от «истинного» ислама, основанного на буквальном понимании Корана, преданиях Пророка и (поскольку иранцы – шииты) его наследников-имамов. Хомейни нападал на шаха не за деспотизм, а за модернизм – за то, что тот ввел западный дресс-код, поощрял права женщин, разрешал открывать ночные клубы, и так далее, и тому подобное.
К шиитской традиции обратился Хомейни и для того, чтобы создать новое политическое учение: государственная власть по праву должна принадлежать единственному в мире избранному представителю Сокрытого Имама – избранному, которого можно узнать по глубокой религиозной учености, благочестию и почтению, которое питают к нему другие ученые. Такой человек называется
В 1964 году шах изгнал Хомейни из Ирана, однако суровый клирик обосновался в соседнем Ираке и оттуда отдавал распоряжения растущей армии иранских религиозных ревнителей, беззаветно преданных ему одному.
Шестидневная война 1967 года укрепила в мусульманах убеждение, что Соединенные Штаты возглавили новое империалистическое наступление на исламский мир, застрельщиком которого стал Израиль. В конце концов, военная мощь Израиля связана именно с поддержкой США! Это заключение еще раз подтвердилось в 1973 году, когда преемник Насера Анвар Садат начал четвертую арабо-израильскую войну, напав на Израиль в Йом-Киппур, один из важнейших иудейских религиозных праздников. На этот раз египетской армии поначалу удалось одержать несколько побед, но массивные поставки оружия из США переломили ситуацию, и победителем снова остался Израиль.
Случилось так, что во время этой войны ОПЕК – Организация нефтедобывающих стран – собралась на очередное совещание, где намеревалась обсудить обычные деловые вопросы: координацию добычи нефти, регулировку цен и тому подобное. ОПЕК была основана в 1960 году; из двенадцати стран – ее членов девять были мусульманскими. В то самое время, когда лидеры ОПЕК съехались поболтать, в столицах их стран проходили массовые демонстрации протеста: народ негодовал против очередного унижения, нанесенного арабскому миру Израилем и США. До сих пор ОПЕК не особенно интересовалась политикой, но на совещании 1973 года ее члены решили нанести ответный удар, используя доступное им оружие – нефть. Они объявили эмбарго на поставки нефти в страны, поддерживающие Израиль.
Это решение потрясло индустриализованный мир. Я жил тогда в Орегоне – и помню, как бензин там выдавали чуть ли не по карточкам: покупать бензин разрешалось по определенным дням, в зависимости от того, на четную или нечетную цифру оканчивается номер твоей машины. Помню, как через день мне приходилось вставать еще до рассвета (была зима), плестись на местную заправку и занимать очередь. Бензина не хватало: иногда случалось, что, пока подходила моя очередь, он уже заканчивался. Мне, да и всем вокруг, казалось, что мы присутствуем при конце цивилизации. Возможно, в этом была доля истины. В результате эмбарго ОПЕК цена нефти взлетела с трех до двенадцати долларов за баррель; а сейчас, когда я пишу эти строки, нефть продается по сто тридцать долларов за баррель.
Негодование Запада вылилось в медийный образ злодеев-арабов, ныне хорошо знакомый миру: хитрые богачи с лисьими повадками и длинными носами сидят на своей нефти и лелеют коварные планы мирового господства. Стереотип, удивительно, даже пугающе схожий с тем, что создали сто лет назад европейские антисемиты для описания евреев, особенно воображаемого иудейского тайного общества, так называемых «сионских мудрецов», строящих заговоры – разумеется, с целью править миром.
Но в самом деле, нефтяное эмбарго помогло ОПЕК ощутить свою потенциальную силу. Продолжалось оно всего несколько месяцев, но по его завершению нефтедобывающие страны начали куда свободнее и смелее распоряжаться своим ресурсом. В результате элиты этих стран сделались еще богаче – что еще более обострило уже описанный нами раскол мусульманского общества на два мира.