Тамим Ансари – Разрушенная судьба. История мира глазами мусульман (страница 56)
Что контролировали придворные (и чиновники)? Доступ к административным и юридическим государственным должностям. Когда единственная задача должностного лица состоит в том, чтобы обеспечивать куда-то доступ, разумеется, и единственная власть его – в том, чтобы этого доступа не дать. Так придворные и бюрократы в Османской империи начали не облегчать, а затруднять частным лицам любые контакты с государством – а за то, чтобы убрать препоны с их пути, требовали взяток. Османская империя превратилась в бюрократический кошмар. Теперь, чтобы чего-то добиться от государства, следовало дать взятку человеку, который знает человека, который знает человека, который может подкупить человека, который может подкупить еще одного человека, который тоже кого-то знает…
Пытаясь справиться с этим коррупционным «одержанием», государство начало повышать жалованье чиновникам и придворным, чтобы они не чувствовали потребности брать взятки. Но дополнительных ресурсов, связанных с реальным повышением производительности, у государства не было – особенно с тех пор, как империя перестала расширяться и, соответственно, остановился приток военной добычи. Поэтому, чтобы поднять зарплаты, пенсии и жалованье военным, империи приходилось попросту печатать деньги.
А печатание денег подстегивает инфляцию – и мы возвращаемся к тому, с чего начали! Все, что делало османское правительство, чтобы задушить коррупцию и сделать управление более эффективным, не решало, а лишь усугубляло проблему. В конце концов правительственные чиновники признали свое бессилие и стали искать консультантов, которые подсказали бы им, что делать и как навести порядок в стране. И эти «эффективные менеджеры» и технические специалисты, разумеется, приходили в Турцию… всё из той же Западной Европы!
Быть может, с тем печальным состоянием, в которое стремительно погружалась Османская империя, смог бы что-нибудь сделать гениальный управленец; однако сам успех империи, сама мощь правящей семьи уже трансформировала имперскую культуру и повседневную жизнь царской семьи таким образом, что появление новых Мехметов-Завоевателей или Сулейманов Великолепных сделалось практически невозможным. Прежде всего, безмерно вырос двор: он становился всё больше, тяжелее, непродуктивнее, всё более превращался в какую-то гигантскую опухоль, которую всему обществу приходилось тащить на спине.
Архетипическим символом этой опухоли стал, пожалуй, так называемый Великий Сераль – гарем султана в Стамбуле. Гаремы в мусульманском обществе бывали и у представителей тех династий, что были до Османов, однако в османском обществе этот мрачный институт вырос до невиданных ранее размеров, сравнимых, пожалуй, лишь с гаремами китайской династии Мин.
В лабиринтах Великого Сераля жили тысячи женщин из всех покоренных народов. Хоть все здесь утопало в богатстве и роскоши, большинство женщин обитали в крохотных комнатушках, запрятанных в лабиринте. Обитательниц гарема в изобилии снабжали косметикой и всеми возможными средствами для поддержания красоты; и ничем иным, кроме самоукрашения, они не занимались. Тысячи женщин без всякого дела, без возможности чему-то учиться, что-то производить, заниматься хоть чем-то полезным, увядали, словно птицы в золотых клетках, в бессмысленной тоскливой жизни.
Традиция изоляции женщин в исламском мире насчитывала уже сотни лет, однако даже сейчас распространялась не на все общество, а лишь на высшие классы. В сельской местности путник, разумеется, мог увидеть женщин, работающих в поле или едущих куда-нибудь на осликах. В городах женщины ходили по лавкам и базарам, покупали для себя все необходимое, продавали плоды своего труда. В среднем классе встречались женщины, которые владели какой-либо собственностью, вели дела, нанимали работников. Однако видимость этих женщин в обществе указывала на скромный статус их мужчин.
Привилегированные мужчины демонстрировали свой высокий статус, запирая жен, сестер и дочерей в дальних комнатах, скрытых от посторонних глаз. Этот обычай, как мне кажется, был связан с ощущением, что честь мужчины – иначе говоря, возможность для него ходить среди других мужчин с гордо поднятой головой – зависит от его способности держать любую связанную с ним женщину вдали от чужих сексуальных фантазий. В конечном счете, именно к этому сводилась изоляция женщин – и даже мужчины из низшей страты общества, испытывая такое социальное давление, старались пореже выпускать жен из дома, чтобы не выглядеть жалко в глазах других мужчин.
В гареме султана этот «невроз» вырос до неправдоподобных размеров. В повседневной речи, особенно у западных ориенталистов, слово «гарем» имеет эротические коннотации, как будто жизнь в гареме предполагала чувственные наслаждения с утра до ночи; но, если вдуматься, как такое могло быть? Султан – это один-единственный человек; а кроме султана, женщин в имперском гареме не видел ни один мужчина (если не считать стражников – но все они были евнухами). А султан – вы, может быть, удивитесь – не тратил досуг на то, чтобы бродить по своему гарему и заигрывать со всеми женщинами подряд. На одном из евнухов лежала обязанность каждый вечер выбирать женщину, с которой возляжет султан сегодня ночью; и избранную проводили в покои султана тайно, под покровом темноты, закутанную так, чтобы никто не смог ее узнать. Как ни странно европейцу это слышать, личная жизнь султана была окружена завесой секретности и сексуального подавления[61].
Более свободно передвигаться между гаремом и внешним миром могли евнухи – поэтому они зачастую служили женщинам глазами, ушами и руками, средствами познания мира и воздействия на него. Дети султана, в том числе и сыновья, до двенадцати лет росли в гареме: вплоть до подросткового возраста они не общались с обычными людьми и не знали трудностей повседневной жизни. В результате очередной принц, восходящий на трон, как правило, оказывался социальным инвалидом, хорошо умеющим разве что ориентироваться в лабиринте гаремных интриг.
А интриги были весьма интенсивные и с высокими ставками: ибо даже если султан объявлял своим наследником одного из принцев, матери множества его братьев не теряли надежды, что на престол каким-нибудь чудом взойдет их сын (а значит, и мать его сделается в империи значительной фигурой). Так что женщины и их потомство хитрили, ловчили, строили заговоры, устраивали покушения (и иногда успешные) на потенциальных соперников – и всё это вплоть до смерти царствующего султана, когда борьба за власть переходила из скрытой фазы в открытую. Принц, которому удавалось взойти на трон, одерживал победу не только для себя, но и для целой фракции стоящих за ним женщин и евнухов. Османские принцы, росшие в такой обстановке, знали: у каждого из них есть небольшой шанс стать повелителем вселенной – и гораздо больше шансов погибнуть, не достигнув зрелости.
Закономерным плодом такой системы стала долгая череда слабых, умственно неполноценных, эгоцентричных султанов. Но само это не оказывало влияния на загнивание и падение Османской империи: дело в том, что к тому времени, как эта система начала явно разлагаться, султан уже не правил. Реальная власть начала ускользать из рук султанов вскоре после смерти Сулеймана Великолепного. Главным человеком в османской системе стал великий визирь.
Однако безмерно разросшийся двор и огромный гарем лежали на Османской империи тяжким бременем: слишком уж дорого они стоили и слишком мало производили – в сущности, не производили ничего, даже решений. Визирю и прочим чиновникам приходилось править страной, таская на себе эту огромную злокачественную опухоль, отчего все их действия становились медленными и неуклюжими.
Персия в 1600–1800 годах также переживала упадок. Европейцы были тут как тут и старались использовать беду Персии в своих целях; однако эту страну разрывали на части внутренние противоречия. Прежде всего, здесь началось обычное загнивание правящей династии. На престол всходили принцы, выросшие в чрезмерной роскоши, а потому слабохарактерные и ленивые. Всякий раз, когда кто-то из этих изнеженных правителей умирал, между пережившими его родственниками начиналась кровавая борьба за власть. Победителю доставалась страна, истощенная войной – а сам он обыкновенно бывал слишком ленив и некомпетентен, чтобы серьезно работать над возмещением ущерба. Так золотой век постепенно сменился серебряным, серебряный бронзовым, а бронзовый – земляным.
Придя к власти, Сефевиды создали отличительную персидскую версию ислама, сделав шиизм государственной религией. Поначалу это было полезно для государства, ибо дало персам чувство национального единства, важное для такой крупной территории. Но сунниты в границах Персии теперь чувствовали себя чужаками – и, по мере того, как государство слабело, эти сунниты начали бунтовать и пытаться отделиться.
У шиизма как государственной религии была и еще одна негативная сторона. Она дала шиитским ученым, особенно