Тамим Ансари – Разрушенная судьба. История мира глазами мусульман (страница 52)

Заставлять людей платить за то, чтобы попасть в рай, само по себе достаточно дурно. Но для Лютера эта практика означала и нечто худшее. Если спасение – это прямое, личное взаимодействие между каждым человеком и Богом, то, выходит, Церковь вымогает из людей взятки за пропуск через врата, которые на самом деле не имеет власти ни открывать, ни закрывать. Это не просто коррупция. Это обман и мошенничество самого худшего сорта!

В канун Дня Всех Святых 1517 года Лютер прибил к дверям виттенбергской церкви пламенный документ, в котором выдвинул девяносто пять «тезисов» – возражений против Церкви и ее деятельности. Текст Лютера стал сенсацией буквально за одну ночь: он зажег искру, из которой возгорелось пламя протестантской Реформации.

Протестантская Реформация была не единой и не единообразной. Лютер распахнул ворота – и множество реформаторов ринулось во множестве направлений, создавая отдельные движения и самые причудливые секты, каждая со своим символом веры. Но в целом все они разделяли четыре убеждения:

• Спасение может быть опытом, переживаемым непосредственно, здесь и сейчас.

• Спасение достигается лишь верою.

• Никто не нуждается в посредниках для связи с Богом.

• Всё, что нужно знать о религии, можно узнать из Библии; для этого нет необходимости учить латынь, изучать постановления церковных соборов, суждения священников и ученых.

В определенном смысле протестантская Реформация выросла из такой же неудовлетворенности и жажды, что и суфизм. Однако на Западе не появился Газали, сумевший сочетать ортодоксальные религиозные догматы с поиском личного религиозного прорыва.

В других отношениях протестантская Реформация напоминала движения Ибн Ханбала и Ибн Таймии, полностью противоположные суфизму. Как и эти мусульманские богословы, протестантские реформаторы стремились делегитимизировать все позднейшие вероучительные наслоения и вернуться к изначальному источнику: Библии. Книге.

Но в конечном счете протестантская Реформация оказалась не похожа ни на что известное в исламе. Протестантские реформаторы взбунтовались против Церкви и Папы – а в исламе не было ни того, ни другого. На Западе религиозные реформаторы, порвавшие с гегемонией католической Церкви, стремились не создать монолитную новую церковь, а придать больше сил и возможностей отдельному человеку. Такой поиск никоим образом не ссорил их с христианством как таковым, поскольку суть христианства именно в этом: в индивидуальном поиске спасения для каждого. Но ислам – это план жизни для целой общины; и любое реформистское движение, ищущее права для каждого практиковать религию, как он или она считают нужным, пошло бы против ключевых учений ислама, против самой его сути.

Освобождая личность, протестантская Реформация запустила процесс, выходящий далеко за пределы религии как таковой. На определенном уровне разрыв с «Церковью» означал разрыв с любой церковью. Верно, что протестантские реформаторы XVI–XVII веков говорили лишь о религиозных борениях, и верно, что в каждой секте имело четко определенное и ограниченное представление о правильных отношениях человека с Богом. Возможно, никто из реформаторов не считал, что они поощряют человека свободно мыслить о вопросах веры. И всё же, независимо от их намерений, объявить поиск спасения личным делом каждого значило легитимизировать для каждого возможность думать о Боге всё, что он или она хочет. А если отдельные люди могут думать всё, что захотят, о Боге – почему же им нельзя думать всё, что захотят, и обо всем остальном?

Именно эта сторона Реформации гармонично сочеталась с новым открытием европейцами древнегреческой мысли, возрождением интереса к языческим латинским авторам и точечным влиянием арабских мыслителей. Люди, склонные искать спасения на собственных условиях, естественно, были расположены к свободным размышлениям о Боге и мире, а, встречая вокруг столько интересных новых идей, некоторые из них неизбежно начинали заигрывать с новыми способами собирать головоломку, которую видели вокруг себя.

Будь Церковь по-прежнему вездесущей и всемогущей, каждая идея требовала бы дополнительного пояснения: как она соотносится с верой? Если кто-то, например, спрашивал: «Интересно, почему все падает вниз, а не вверх?» – голос церкви, звучащий в его совести, немедленно спрашивал: «И как объяснение этого поможет мне стать лучше как христианину?» Мысль шла небыстро и не могла уйти далеко, ибо вынуждена была всюду таскать за собой этот груз.

Освободившись от этого груза, Коперник смог объявить, что Земля вращается вокруг Солнца. Эта простая и дерзкая гипотеза объясняла в движении звезд и планет всё, кроме одного: почему Бог заставил Вселенную вращаться не вокруг самого драгоценного Своего творения? Но, если с этой второй частью иметь дела не приходится, первая часть ответа человека вполне устраивает. И со множеством загадок природы та же картина: объяснить их становится куда проще, когда нет нужды согласовывать эти объяснения с аксиомами веры.

Для большинства мыслителей это означало не противоречие вере, а лишь то, что вера – одно, объяснение природы – другое; две разные области исследования, которые не стоит смешивать. Освобождение научных исследований из рамок веры позволило европейцам в два столетия после Реформации породить блестящую плеяду научных теорий и открытий.

Фрэнсис Бэкон и Рене Декарт, например, опровергли аристотелевский метод исследования и заменили его научным методом. Они же, вместе с другими учеными, помогли сделать общепринятой механистическую модель Вселенной, в которой у любого физического события имеется чисто физическая причина. Галилей, Декарт и другие перешли к разоблачению идеи Аристотеля о том, что всё на свете состоит из земли, воздуха, огня и воды, и заменили ее атомистической теорией материи, заложив основы современной химии.

Андрей Везалий впервые составил анатомический атлас человеческого тела, а Уильям Гарвей открыл систему кровообращения. Вместе они и другие заложили основы современной медицины. Антоний ван Левенгук открыл мир микроорганизмов, что со временем привело к теории передачи заболеваний Пастера.

Роберт Бойль начал процесс, приведший к открытию четырех законов термодинамики, тех самых, что описывают трансформацию энергии в действие в любой системе, от пищеварительного тракта кролика до рождения вселенной.

Не забудем упомянуть и величайшего ученого в этом ряду, Исаака Ньютона, который изобрел дифференциальное исчисление, объяснил движение всех предметов во вселенной, от мелких камешков до планет, тремя простыми формулами и открыл законы притяжения, таким образом окончательно объяснив движение всех небесных тел – закончив работу, начатую Коперником и Галилеем. В довершение всего этого он описал природу света как потока частиц и открыл цветовой спектр. Ни один другой ученый не сделал так много; никому с тех пор не удалось сравняться с этими достижениями. По иронии судьбы, сам он считал величайшим своим достижением то, что за всю жизнь ни разу не касался женщины.

Но вот любопытная загадка, над которой стоит задуматься. Мусульманские ученые подошли буквально к порогу всех этих открытий задолго до того, как к ним пришел Запад. Например, в X веке аль-Рази опроверг теорию четырех жидкостей Галена как основу практической медицины. Ибн Сина проанализировал движение математически – то есть сделал то же, что и Ньютон шестьсот лет спустя. В XIII веке, за триста лет до Везалия, Ибн аль-Нафис описал циркуляцию крови в теле. Ибн аль-Хайсам, умерший в 1039 году, открыл спектр, описал научную методику, назвал основой научного исследования измерение и эксперимент – то есть стал Ньютоном до Ньютона и Декартом до Декарта. У мусульман уже было и представление об атомах, заимствованное у индийских ученых, и даже механистическая модель вселенной, полученная из Китая.

Важны были не столько сами открытия, сколько то, что на Западе они сохранялись, накапливались, подкрепляли друг друга, пока не принесли с собой совершенно новую связную картину мира и подход к нему: научный взгляд на мир, обеспечивший Западу взрывной рост технологий. Почему же все это произошло на Западе, а не на Востоке?

Возможно, дело в том, что мусульмане совершали свои великие научные открытия как раз в те годы, когда их общественный порядок начал рушиться, а Запад – в те годы, когда его общественный порядок, долго пребывавший в руинах, начал восстанавливаться, и на заре Реформации, которая положила конец власти церковных догматов над человеческой мыслью и дала отдельным людям возможность свободно мыслить и искать истину.

Итак, ключом к возрождению Европы стала протестантская Реформация. Но Реформация переплелась с еще одним чисто европейским явлением величайшего значения: возникновением национального государства как формы политической организации. Эти два явления оказались тесно сплетены, поскольку, борясь с Церковью, Лютер и его приверженцы искали убежища то у одного, то у другого европейского монарха: все эти монархи уже давно боролись с Папой и теперь были только рады стать на своих территориях полными господами не только в светском, но и в религиозном отношении. Реформация запустила по всей Европе волну насилия, окончившуюся в 1555 году Аугсбургским миром. В Аугсбурге враждующие стороны договорились о принципе: «Чья власть, того и вера»: каждый монарх сам решает, останется ли его государство, большое или малое, в повиновении Римской Церкви или изберет одну из новых христианских сект. Однако Аугсбург, как выяснилось, принес лишь временное перемирие. Пар снова вырвался наружу в разрушительной Тридцатилетней войне, своего рода гражданской войне в Европе, все по тому же вопросу: какая религия победит. Когда схватка наконец улеглась, Вестфальский мир 1648 года подтвердил принцип Аугсбургского мира. Таким образом, вместе с поощрением индивидуализма Реформация в конце концов отвергла всеевропейскую идеологию в пользу системы, при которой государство и церковь укрепляют друг друга и продвигают национализм.