Тамим Ансари – Разрушенная судьба. История мира глазами мусульман (страница 42)

Ко времени, когда угроза крестоносцев сошла на нет, восточную часть Малой Азии контролировали (более или менее) разные турецкие князьки, западную (тоже более или менее) византийцы, и все постоянно оспаривали территории друг у друга. Малая Азия превратилась в ничейную, беззаконную землю: жили здесь и христиане, и турки, не правил никто.

Монгольские завоевания выгнали из Центральной Азии новые орды тюркских пастухов-кочевников. Они дрейфовали на запад, пока не достигли Малой Азии, где наконец почувствовали себя как дома. Почему здесь? Потому что атмосфера «дикого Запада» этим пастухам-кочевникам пришлась по душе. Они жили независимыми самоуправляющимися кланами, сами себе выбирали и вождей, и законы, и плевать хотели на любые власти и любые законы, навязываемые им извне. В приграничной зоне, где нет ни закона, ни порядка, они могли бродить где пожелают, пасти свой скот, где считают нужным, и добывать пропитание, грабя оседлых местных жителей, по проверенному временем обычаю степей, которые когда-то называли своим домом.

В этой анархической зоне еще жили христиане – как-то выживали сёла и небольшие городки; но никакое правительство не гарантировало безопасность на дорогах, никакая полиция не приходила на помощь купцу, чью лавку грабили, никакие организации не спешили на помощь в случае пожара, потопа и прочих бедствий. Государства не было, общество разваливалось, и в случае беды не к кому было обратиться, кроме своего клана, друзей – или суфийского ордена.

По мере того, как в этом регионе начал распространяться новый суфизм, страну наводнили странствующие мистики. Одни пришли из Персии или еще дальше с востока, другие здесь и родились. Многие были дервишами – людьми, в качестве духовного упражнения обрекшими себя на добровольную нищету. Они не работали, а жили на подаяние, чтобы всё свое время посвящать созерцанию Бога.

Многие из этих мистических бродяг были довольно эксцентричны: когда кормишься подаянием, полезно выделяться из толпы. Суфий Каландар ходил из города в город, сопровождаемый толпами последователей: все они били в барабаны, пели, декламировали, кричали и вопили, призывали всех вокруг прийти к Аллаху и устремиться бить неверных. Каландар и его последователи одевались в лохмотья, ходили нестрижеными и нечесаными, нарушали общественный порядок, однако возбуждали пламенные страсти и порождали странные идеи; и, где проходил Каландар, там на пути его возникали братства «каландари».

Можно сказать, в целях защиты от безумцев вроде Каландара более респектабельные люди ухватились за учение другого мистика по имени Бекташ, строгого аскета. При всей его клерикальной трезвости, в Бекташе тоже ощущался тревожный фанатизм – но он, по крайней мере, не орал во все горло на улицах. Он стал любимым суфием местных улемов.

Были еще дервиши Мевлеви, любимцы интеллектуалов и людей просвещенных. Они собирались вокруг поэта по имени Джалалудин, который родился в Балхе (и потому в Афганистане известен под именем Джалалудин-и-Балхи). Когда Чингиз-хан начал собирать вокруг себя силы монголов, Джалалудин был еще ребенком. Отец его почуял приближение беды и вместе с семьей отправился на запад, в остатки султаната Рума – и поэтому большей части мира он известен как Джалалудин-и-Руми (Джалалудин-Римлянин).[47]

Отец Руми, человек образованный, открыл школу, и сам Руми, войдя в возраст, начал там преподавать, ибо еще в молодые годы прославился ученостью. Он писал религиозные трактаты – вполне обычного содержания, однако они принесли ему большое уважение и привлекли к нему массу студентов. Толпы собирались на лекции Руми и ловили каждое его слово.

Ключевой момент в легендарной биографии Руми наступил, когда в один прекрасный день в классную комнату к нему вошел оборванный нищий. Незнакомец сел в задний ряд, но молча слушать не стал. Он принялся распевать песни и мешать лектору. Рассказ об этом незнакомце напоминает историю о том, как молодой Джек Керуак явился на выступление Аллена Гинзберга, впервые читавшего публике свой «Вопль», сел в задний ряд и принялся орать оттуда: «Пошел вон!» Студенты Руми схватили нищего и хотели вышвырнуть его вон, но преподаватель приказал им остановиться и спросил незнакомца, кто он и чего хочет.

– Я Шамс-и-Тебриз[48], – ответил незнакомец, – и пришел за тобой.

Тогда, к изумлению студентов, Руми закрыл книгу, сбросил свою мантию и сказал:

– Больше я ничему не учу. Вот мой учитель.

Вместе с Шамсом он вышел из классной комнаты – и уже не вернулся.

Джалалудин и нищий сделались неразлучны. Их связала чисто духовная, но глубокая и страстная связь, столь тесная, что Руми даже начал подписывать стихи именем своего учителя: его стихотворения того времени называются «Труды Шамс-и-Тебриза». До встречи с Шамсом Руми был уважаемым автором, чьим трудам, возможно, было суждено прожить сотню лет; после встречи с Шамсом – стал одним из величайших мистических поэтов в истории литературы.

Прошло много лет, и затем Шамс таинственно исчез, а Руми сел за сочинение тысячестраничной поэмы под заглавием «Маснави Манави» («Поэма о скрытом смысле»). В знаменитом вступлении к ней Руми задается вопросом: почему так пронзительно печальна мелодия флейты? И отвечает так: потому что флейта была когда-то тростинкой и росла на берегу реки, уходя корнями в почву. Когда из нее сделали флейту, она лишилась корней. Грусть, пронизывающая ее песню – это тоска тростника по утраченной связи со своим источником. В следующих тридцати тысячах строф Руми рассказывает сотни историй, пронизанных эротизированным религиозным чувством и поясняющих, как флейта человеческой души может восстановить связь со своим истоком. И по сей день Руми сохраняет влияние даже в англоязычном мире, где переводы его стихов продаются лучше, чем сочинения любого другого поэта[49].

Короче говоря, в суфизме можно было найти что-то на любой вкус и для любого класса. Суфии обращали в ислам пастухов-кочевников, так что эти полудикие племена впивали страстность ислама прежде, чем усваивали его учение. Суфийские ордена сплетались с гильдиями ремесленников и объединениями купцов, с крестьянскими общинами и военными содружествами аристократов: словно паутина, суфизм охватывал и переплетал все разрозненные группировки этого атомизированного мира.

Некоторые суфийские братства, развивая идеи футуввы, превращались в корпорации гази. Слово «гази» означает нечто вроде «святой воитель». Гази напоминали рыцарей-храмовников и другие рыцарские ордена, возникшие во время Крестовых походов, с той лишь разницей, что никто не отдавал им приказы и не предписывал уставы, ибо над ними не было Папы Римского. Гази формировались и управляли собой самостоятельно: собирались вокруг какого-нибудь искусного бойца, вдохновение черпали от какого-нибудь харизматичного шейха. В знак принадлежности к группе они носили особые головные повязки, плащи и другие аксессуары. У них были ритуалы инициации, включавшие в себя присягу, клятвы, особые артефакты и таинственные реликвии – точь-в-точь как у мальчишек, организующих «тайные общества».

Главным делом орденов гази становились атаки на христианские земли, главной задачей – совершать доблестные подвиги ради распространения единой истинной веры. Все это очень походило на исламскую версию легенд о короле Артуре.

В Малой Азии возникали сотни орденов гази, крупных и помельче. В поисках славы и военной добычи эти рыцари совершали рейды в приграничные «болота» – всё расширяющийся пояс территорий, на которые официально претендовали византийцы, однако их подвластность Византии становилась все более сомнительной. Время от времени какой-нибудь предводитель гази захватывал достаточно большой кусок земли, чтобы создать там маленькое независимое государство: тогда он объявлял себя амиром (или эмиром), а свое княжество – эмиратом. «Амир» – исламский титул, когда-то означавший «командир», но со временем получивший значение «князь».

Пока в восточной Анатолии образовалось множество эмиратов гази, владения Византии сокращались, и приграничная зона безвластия и беззакония передвигалась всё дальше на запад. Оспариваемые территории сдвигались, и с ними мигрировали рыцари гази: из эмиратов, где установился закон и порядок, они просачивались на «дикий Запад», где была возможность показать себя в битве и, быть может, захватить какую-нибудь военную добычу.

Однако в какой-то момент граница перестала отступать: безвластие подступило слишком близко к Константинополю, где византийцы могли встать стеной. Рыцари гази, идущие с востока, начали накапливаться на этих приграничных территориях, нос к носу с силами Византии. Здесь, в течение, как минимум, пятидесяти лет после того, как угасли войны и распри в остальной Анатолии, они еще могли найти себе работу. В силу этого процесса западные приграничные государства становились всё сильнее, восточные – всё слабее. Здесь, на военизированной границе, и родилась новая мировая империя[50].

В 1258 году н. э., в тот самый год, когда Хулагу предал огню Багдад, в одной из видных семей гази в Анатолии родился мальчик по имени Осман. Потомков его называли османлы (османами), или оттоманами – так произносили это название люди на Западе; и им суждено было основать могущественную империю.