Тамим Ансари – Разрушенная судьба. История мира глазами мусульман (страница 29)
Теперь Газали написал еще два выдающихся труда: «Эликсир счастья» и «Возрождение религиозных наук». В них он дал синтез ортодоксального богословия и суфизма, объяснив, как шариат сочетается с суфийским методом достижения единства с Богом, именуемым
До Газали в исламском мире соперничали, отбивая друг у друга последователей, три интеллектуальных движения. После Газали два из них пришли к согласию, а третье было уничтожено.
Я не хочу сказать, что философы признали победу Газали, посы́пали голову пеплом и бросили свое занятие. Или даже, что Газали обратил народ против философов, доказав их неправоту. Общественное мнение редко что-то принимает или отрицает, основываясь на доказательствах. Да и потом, в философии очень сложно что-то однозначно доказать.
Нет, я говорю о том, что некоторые люди в эту эпоху стремились отойти от философии и естественных наук. Некоторые уже считали разум опасным орудием, ведущим только к хаосу – и Газали предоставил им «боеприпасы», аргументы, позволявшие опровергать философию и естественные науки и выглядеть при этом респектабельно и даже остроумно.
В последующие годы всё больше и больше людей устремлялись в этом направлении. Предположение, что в морально-этических материях существует множество оттенков серого, ведет к тому, что каждый занимает собственную позицию, так что не находится и двоих, мыслящих одинаково; но в годины бедствий люди теряют вкус к тонким различиям и терпимость к неоднозначности. Простые, ясные, морально однозначные учения укрепляют общественную солидарность, поскольку помогают сплачиваться вокруг общих убеждений: а когда никто не знает, что принесет завтрашний день, людям необходимо держаться вместе.
По-видимому, где-то в этот период начало меняться и положение женщины в исламском обществе. По многим признакам можно судить о том, что в раннюю исламскую эпоху женщины пользовались куда большей независимостью и играли куда более активную роль в обществе, чем впоследствии (а во многих областях исламского мира и сейчас). Например, Хадиджа, первая жена Пророка, была богатой и успешной предпринимательницей, а Мухаммед поначалу был ее наемным служащим. Айша, младшая жена Пророка, во время раскола после смерти Усмана возглавила одну из враждующих сторон. Она даже командовала армией в бою – и никто не удивлялся, что эту роль выполняет женщина. Женщины участвовали в прославленных древних битвах: помогали воинам, выхаживали раненых, а порой и сами сражались на поле боя. В битве при Ярмуке, как рассказывают летописи, некая вдова по имени Умм Хаким била византийских солдат шестом от шатра вместо меча[23]. Подробные описания некоторых битв дошли до нас от женщин, которые наблюдали за этими боями и складывали о них стихи – в сущности, работали кем-то вроде военных корреспондентов.
Судя по всему, присутствовали женщины в эти древние времена и на важнейших собраниях общины: сохранились рассказы о спорах женщин с халифом Умаром – и известно, что женщину Умар назначил смотрительницей базара в Медине[24]. Помимо всего этого, среди видных ученых раннего ислама известно немало женщин. В первое столетие после Хиджры серьезными авторитетами по хадисам считались Хафса, Умм аль-Дарда, Амра бинт Абдуррахман и немало других. Были и женщины – знаменитые каллиграфы. Те и другие преподавали, читали публичные лекции, набирали себе учеников и учениц.
Разумеется, эти женщины не были ни отрезаны от общественной жизни, ни лишены признания и влияния. Традиция отправлять женщин во внутреннюю, невидимую сферу дома и семьи, по-видимому, пришла из Византии и от Сасанидов. В высших классах этих обществ женщины жили взаперти: считалось, что это указывает на их высокое положение. Аристократические арабские семьи, переняв высокий статус своих предшественников, приняли и их обычаи. Для обычной мусульманской женщины доступ в публичное пространство, по-видимому, резко сократился в IV веке п. Х. (то есть после 1000 года н. э.) – по крайней мере, об этом можно судить по тону замечаний ученых о ролях мужчин и женщин. Радикальное разделение гендерных ролей на непересекающиеся сферы, вместе с затворничеством женщин, по-видимому, твердо установилось во время социальных потрясений, отметивших последние годы эры Аббасидов. Те же силы, что выдавили из исламской интеллектуальной жизни протонауку, что обесценили разум как инструмент моральных и социальных исследований, наложили свое ярмо и на женщин.
Четвертую часть своего шедевра «Возрождение религиозных наук» Газали посвящает рассуждениям о браке, семейной жизни и тонкостях взаимоотношений полов. Здесь он говорит, что женщина «должна оставаться во внутреннем святилище дома своего, прилежа своей прялке; не следует ей слишком часто входить и выходить; разговаривать с соседями она должна нечасто, а навещать их – лишь когда того требует какое-то дело; ее забота – хранить честь мужа в его присутствии и отсутствии, и во всех делах искать его благоволения… Не следует ей покидать дом без его дозволения; а выходя по его дозволению, должна она прятать себя за поношенной одеждой… следить за тем, чтобы ни один незнакомец не узнал ее и не услышал ее голоса… Должна она… во всякое время быть готовой ублажить (своего мужа), чем он только пожелает»[25]. Обсуждает Газали и обязанности мужей по отношению к женам, однако, если собрать вместе все его замечания, мы увидим, что мир он мыслит жестко разделенным на общественную и частную сферы, где жизнь женщин ограничена частной сферой, а публичная принадлежит только мужчинам.
Тревога из-за перемен и жажда стабильности, как правило, укрепляют в обществе традиционные, хорошо известные паттерны (наборы стереотипных поведенческих реакций или последовательностей действий). В исламском мире это были паттерны патриархальные, присущие не только арабскому племенному миру, но и доисламским обществам – византийскому и сасанидскому. Идеи Газали оказались очень влиятельны и в его время, и спустя много столетий после его смерти, поскольку это был период растущего беспорядка, время тревог, бросивших на цивилизованную жизнь свою тень, время нестабильности, в конце концов обернувшейся цепью катастроф.
8. Явление тюрков
Что вызывало эту тревогу? Ответ следует искать в политической истории, разворачивавшейся одновременно с теми интеллектуальными движениями, о которых я уже упомянул. С дней Пророка и до первых двух столетий эры Аббасидов мусульмане имели все основания полагать, что живут в самом центре цивилизованного мира. Европейская культура в то время была скорее мертва, чем жива. Индия распалась на множество маленьких княжеств. Буддизм отступил в Китай; и хотя верно, что во времена династий Тан и Сун Китай пережил блистательное возрождение, сделавшее его достойным соперником мусульманской цивилизации, он всё же находился слишком далеко, чтобы китайские события находили серьезный отзвук в Месопотамии или в Египте.
Если мусульманские земли были сердцем мира, то и ведущей движущей силой мировой истории стало стремление усовершенствовать мусульманскую общину и распространить ее на весь мир. Все серьезные проблемы того времени: борьбу между шиизмом и ортодоксией, философией и богословием, персами и арабами – легко было объяснить с этой точки зрения. Долгое время наблюдатели-оптимисты, глядя на мировые события, могли видеть в них прогресс. Святое чудо, расцветшее в Мекке и Медине, продолжало менять мир. Ислам расширялся всё более, проникал всё глубже, круги от него расходились всё дальше по мировым водам. Слабели даже индуисты в сердце Индостана. Даже в черной Африке, южнее Сахары, появлялись новообращенные мусульмане. Лишь Китай и Европа, охваченная Темными веками, оставались совсем вне исламского влияния. Но, казалось, лишь вопрос времени, когда ислам выполнит свое предназначение и просветит даже эти отдаленные регионы.
Однако мечта об идеальном обществе, полном благочестия и справедливости, всё ускользала – и наконец начала меркнуть. На самой вершине силы и славы халифат начал трещать по швам. Конечно, задним числом историки могут сказать, что такой исход легко было предвидеть еще до восхождения на вершину. Всё началось, когда власть перешла к Аббасидам.
Мы помним, как это произошло: новые властители заманили всех Омейядов в ловушку и жестоко убили. Точнее, не всех. Один аристократ из рода Омейядов избежал гибельного пира. Этот человек, последний Омейяд, юноша по имени Абдуррахман[26], переодетым бежал из Дамаска в Северную Африку и не останавливался, пока не достиг самого дальнего форпоста исламского мира – Андалусии[27]. Еще чуть дальше – и он оказался бы в христианской Европе.
Абдуррахман произвел на местных жителей большое впечатление. Несколько твердолобых мятежников-хариджитов, обретавшихся здесь, на краю земли, присягнули юноше на верность. Здесь, в Испании, очень далеко от мусульманской столицы, люди мало знали о новом багдадском режиме и никакой лояльности к нему не чувствовали. Андалусийцы привыкли думать об Омейядах как о правителях; и вот Омейяд во плоти явился перед ними и пожелал стать их правителем. В менее смутные времена Абдуррахмана, быть может, просто назначили бы здесь губернатором, и народ бы с этим согласился. Сейчас же народ признал его правителем, и Андалусия отложилась от халифата и сделалась независимым государством. Теперь история ислама разворачивалась вокруг не одного, а двух центров.