Тамим Ансари – Разрушенная судьба. История мира глазами мусульман (страница 12)

Новый халиф показал себя великим стратегом. Чуть больше года потребовалось ему, чтобы положить конец мятежу, известному как «Войны с вероотступниками», и вновь объединить Аравию. Однако дома, в своей общине, он демонстрировал лишь скромность, добросердечие и благоволение, вызывавшие всеобщее признание и любовь. Сутулый человек с глубоко посаженными глазами, Абу Бакр одевался очень скромно, вел простую, непритязательную жизнь и не скопил никакого богатства. Единственной его слабостью была любовь красить волосы и бороду рыжей хной. Все споры он разрешал справедливо, по всем вопросам советовался со старейшинами, правил как первый среди равных, никогда даже не намекал на какое-то свое первенство в религиозных вопросах. Его слово имело такой же вес, как и слово любого другого мусульманина, а авторитет проистекал лишь из мудрости и преданности откровению. Никто не был обязан следовать его приказам, если считал его неправым – загвоздка лишь в том, что почти всегда Абу Бакр оказывался прав.

Еще в Мекке, до Хиджры, Абу Бакр был преуспевающим торговцем. Однако, когда мусульмане эмигрировали в Медину, большую часть своего состояния он потратил на благотворительность, особенно на выкуп рабов, обращенных в ислам; кроме того, значительная часть его богатства погибла в результате переселения. Как халиф он получал лишь небольшое жалованье за руководство Уммой, а зарабатывать на жизнь продолжал, как и ранее, торговлей, извлекая всё, что мог, из своего сильно съежившегося бизнеса. Порой ему приходилось даже ради подработки доить соседскую корову[13]. В преданиях исламской традиции рассказывается, что, когда он проходил по улицам Медины, детвора бежала к нему с криком: «Папа! Папа!» – и каждого он гладил по голове и угощал сладостями. Вот что это был за человек.

Второй халиф (13–24 годы п. Х.)

Однажды августовским днем, на второй год своего халифата, Абу Бакр вышел из горячей ванны на холодный сквозняк – и в тот же вечер слег в жару. Понимая, что конец его близок, он призвал нескольких видных членов общины и объявил им, что хочет назначить своим преемником Умара – прямо сейчас, чтобы избежать споров и раздоров в дальнейшем.

Видные мусульмане заартачились – ведь трудно было вообразить себе человека, более непохожего на мягкого и рассудительного Абу Бакра. Умар, великан и силач, на голову возвышался над всеми прочими: говорили, что в толпе он выглядел словно всадник среди пеших. Совершенно лысая голова, огромные усы, румянец во всю щеку. Он был силен как бык, одинаково хорошо владел правой и левой рукой, а о его горячем нраве ходили легенды[14].

До своего обращения Умар был известным пьяницей и буяном. В то время он ненавидел и Мухаммеда, и ислам. Потом произошло его обращение, о котором мусульманское предание рассказывает так: однажды Умар объявил, что убьет Посланника Божьего и тем раз и навсегда с этим покончит. Он схватил меч и пошел пешком через город, чтобы сделать свое дело, но по дороге встретил свою любимую сестру: она сидела под деревом и разглядывала лист пергамента, на котором были какие-то надписи.

– Что это ты делаешь? – спросил он.

– Читаю, – ответила она.

– Что читаешь?

Робко подняв глаза на брата, она ответила:

– Коран. Я стала мусульманкой.

– Что? Дай мне! – И он выхватил то, что она читала.

Это была сура (глава) Корана, называемая «Та Ха». К изумлению Умара, аяты (стихи) Корана звучали так, словно были обращены прямо к нему. В этот миг Умар пережил преображение. Он бросил меч, пустился бежать по улицам Мекки и, добежав до дома Пророка, стал колотить в дверь с криком:

– Я верю тебе! Ты воистину Посланник Божий! Я верю!

После этого он стал одним из ближайших сподвижников Мухаммеда – однако оставался самым крутым из крутых парней, человеком, подверженным приступам необузданной ярости. Хоть под всем этим и скрывалось доброе сердце, многие спрашивали, стоит ли доверять халифат человеку, один вид которого пугает детей? Но в этот критический момент Али вышел вперед и поддержал Умара, и его слово перевесило чаши весов: Умма приняла Умара как второго своего лидера после Мухаммеда.

Приняв новую должность, Умар объявил общине: он знает, что его больше боятся, чем любят, но это потому, что до сих пор люди видели его лишь с одной стороны. И Пророк, и Абу Бакр, продолжал он, были людьми мягкосердечными; но вождю иногда требуется поступать жестко, и всякий раз, когда это требовалось, их орудием становился Умар. Ему приходилось постоянно быть мечом, чтобы у Пророка, а затем у Абу Бакра в любой момент имелся в распоряжении меч. Но теперь, когда Умар стал халифом, ему не нужно постоянно оставаться живым мечом; он знает, что лидер иногда должен быть жестким, но иногда и мягким. Итак, отныне община будет видеть обе его стороны. Злодеям и тиранам, притесняющим слабых, придется встретиться с прежним Умаром! Но бедные, слабые, вдовы и сироты, все, кто стремится к добру и ищет защиты, увидят нового, доброго Умара.

Скоро Умма поняла, что второй ее халиф – личность яркая и незаурядная, пожалуй, еще в большей степени, чем Абу Бакр. Умар управлял Уммой десять лет – и за это время определил направление исламского богословия, сформировал ислам как политическую идеологию, придал исламской цивилизации ее определяющие черты и выстроил империю, которая со временем стала крупнее Рима. Любое из этих достижений вознесло бы его на одно из первых мест в пантеоне цивилизации, однако все вместе превратили его в какой-то сплав апостола Павла, Карла Маркса, Лоренцо Медичи и Наполеона. Но большинство людей вне ислама знают его лишь по имени, да еще, быть может, по определениям из одного-двух слов: второй халиф, наследник Мухаммеда – и всё.

Быть может, это связано с тем, что Умар верно и строго придерживался своего ключевого принципа. Это так прочно вошло в легенду о нем, что сам Умар стал воплощением этого принципа в исламской традиции. Не слово его было законом; не воля его правила народом; всю власть он отлагал от себя и отдавал Богу – так, по преданию, говорил он о себе сам. Он видел ислам как абсолютно справедливое и равное общество – и все силы положил на то, чтобы воплотить это видение в реальность. В мусульманской общине, говорил он, никому и никогда не придется бояться превратностей судьбы или капризов чьей-то человеческой воли: ведь в этой общине закон – Коран, образец праведной жизни – жизнь Пророка, а больше ничего и не требуется. Умар провозглашал, что его задача – лишь в том, чтобы сохранять единство Уммы и идти вперед по пути, указанному в откровениях.

Умар никогда не был богат, однако Али и другие убедили его принять приличное жалование из общественной казны, ссылаясь на то, что ислам теперь приняла вся Аравия, и Умма не может себе позволить «халифа на час», который занимается управлением изредка, во время, свободное от доения чужих коров. Умар согласился, но назначил комиссию, дабы определить, сколько требуется для жизни среднему арабу, и именно столько, не больше и не меньше, назначить в качестве заработной платы халифу. (Представьте себе такой подход со стороны директора какой-нибудь современной международной корпорации!)

Подражая Пророку, Умар сам штопал собственную одежду, иногда прямо во время важных государственных дел. По вечерам, покончив с обязанностями правителя – так рассказывают легенды – он взваливал себе на плечи мешок зерна и бродил по городу, лично раздавая зерно нуждающимся. Однажды кто-то, увидев его за этим трудом, предложил понести мешок, но Умар ответил:

– Ты можешь понести мое бремя вместо меня на Земле, но кто понесет его за меня в Судный День?

Легко предположить, что эти истории чисто апокрифичны, а если и истинны, то лишь показывают нам Умара как политика, умеющего расположить к себе людей красивыми жестами. Но лично я думаю, что он был именно так благочестив, благороден, скромен и сострадателен, как рассказывают нам легенды; их слишком много, и они слишком хорошо согласуются друг с другом, чтобы просто их отвергнуть, и чем-то нужно объяснить то мощное воздействие, что оказывал этот человек на современников. Впрочем, какова бы ни была реальность, легенды об Умаре показывают, каков в представлении мусульманина идеальный правитель.

Умар, помимо титула халифа, принял титул амир аль-муминин, «повелитель правоверных», титул, в котором сочетались его военная и духовная роли. Как военный стратег Умар не уступал Александру Македонскому и Юлию Цезарю, хоть и трудно понять, где он приобрел такие дарования. Во времена зарождения ислама он был всего лишь еще одним торговцем в заштатном городишке. Он принимал участие в прославленных ранних битвах исламской истории, однако с точки зрения военного дела эти битвы вернее назвать стычками. Теперь же он изучал карты «мира» (т. е. Срединного Мира), высчитывал ресурсы, доступные Византии или Сасанидам, сообразовывал свою стратегию с географией, решал, где навязать битву, а где отступить – словом, успешно действовал в глобальных масштабах.

По счастливому случаю именно в этот исторический момент в Умме сосредоточилось настоящее созвездие блистательных полевых командиров: Халид ибн аль-Валид, герой Войн с отступниками, Амр ибн аль-Ас, покоритель Египта, и Саад ибн Аби Ваккас, разбивший персов.