Тамара Шелест – Рождённый выжить (страница 4)
– А что говорят?
– Конец света близок. Вот что!
А когда к власти пришли большевики, начались поборы и реквизиции. Почти все крестьяне Ермаков революцию признали, кроме моего отца и других зажиточных крестьян. В ноябре 1918 года в Сибирь пришёл адмирал А. Колчак. Некоторые из ермаковцев, поддерживавшие Советы, ушли в партизаны. Их сопротивление колчаковцы подавили, а партизан зверски замучили и убили.
В 1920 году Красная Армия, разгромив А. Колчака, вернулась в Сибирь, и власть Советов установилась окончательно. Началась новая эпоха, которая вскоре изменила нашу спокойную жизнь навсегда и подвергла весь народ тяжёлым испытаниям. Но тогда мы не ещё не знали, что нас ожидает и куда повернет река судьбы, и потому тихо плыли по её течению…
Глава 2
На пороге перемен
В этот 1920 год в нашей семье родился братик Вася, а мне исполнилось десять лет. После праздника крещения я получил первые сапоги. Моей радости не было конца. Это событие стало для меня настоящим детским счастьем! Ведь ни у кого из моих друзей сапог не было.
– А ну-ка, Мишаня, сынок, примерь сапоги: впору али нет, – отец протянул мне новенькие, сшитые его руками меховые сапоги.
В них после лаптей ногам было непривычно: тепло и уютно. Я тут же выбежал на улицу и долго ещё бегал по снегу, пока отец не поймал меня за шиворот и не затащил домой. А когда мы легли спать, тайком взял сапоги в постель и уснул с ними в обнимку.
В этот год майским вечером я как обычно зашёл в хлев подбросить коровам сена и услышал, что кто-то копошится в углу. Подумал: «Телёнок что ли?». Подошёл поближе и вдруг увидел в темноте блеск чьих-то глаз, а потом и фигуру незнакомого мужчины. Я оторопел. Мужчина прижал к своим губам палец:
– Тссс! Не бойся, я тебе ничего не сделаю, не выдавай меня. Не поднимай шум.
Незнакомец оказался молодым человеком, лет двадцати пяти. Худой, измождённый, грязный и обросший. Глаза его бегали и горели от страха. Губа подёргивалась, он тяжело дышал, будто только что вбежал сюда. От удивления мои глаза округлились, по спине пробежал холодок. Я спросил незваного гостя почти шёпотом:
– Кто ты?
– Каторжанин, беглый.
– Да ну!
– Тебя как зовут, пацан?
– Меня Мишка. А тебя?
– Зови Макар. Мишка, выручи, принеси еду. Я три дня ничего не ел. Только никому не говори про меня.
– Почему это? Может, ты убийца или грабитель.
– Ты прав, я убийца. Кто-то убил мою невесту, а осудили меня. Пробыл на каторге пять лет, а как узнал, что власть в стране изменилась, решил бежать, может, новая власть мне поверит и работу даст. Давненько я иду, пробираюсь в Екатеринбург. Принеси еды, прошу!
Я сбегал в хату, незаметно прихватил хлеб, две картофелины и бегом обратно.
– Мишка, ты куда? – вдогонку крикнула мне мама.
– К телёнку.
Я подошёл к хлеву, озираясь – никого нет. И, выдохнув страх, смело вошёл внутрь. Сердце бешено колотилось в груди. «Вот это да! – думал я. – Настоящий преступник! Это здорово и боязно?»
– Тебя ищут? – задав вопрос, я протянул Макару хлеб.
Он с нетерпением вырвал у меня из рук еду и, откусив огромный кусок хлеба, быстро почти не жуя, проглотил его.
– Бывало раньше такое, искали беглых в Ермаках, – продолжал допытываться я.
Давясь едой, беглец пробубнил:
– Ищут, наверное, но я завтра уйду.
– После революции освобождённых с каторги много у нас по тайге шаталось. Охотники опасались в лес ходить, того и гляди напасть могли да ружьё отобрать.
– Политическим повезло, их освободили.
– Так ты знаешь, куда идти и где этот Катербург?
– Екатеринбург! Знаю, у меня карта в голове есть. Мишка, я сильно устал. Переночую здесь, хорошо? – Макар, уютно устроился на сене, свернувшись в калачик.
Корова Машка с тревогой наблюдая за нами, словно что-то понимая, громко промычала:
– Мууу!
– Тихо, Машка, молчи! – приказал я корове.
Она замолчала и, отвернувшись, принялась жевать сено, звеня колокольчиком на шее. Я забросал каторжанина соломой и побежал домой. А вечером во время ужина поинтересовался у отца:
– Отец, а где находится Екатеринбург?
– Далеко, сынок, зачем тебе?
– Да так, просто спросил.
– На Урале.
– А Урал где?
– Вырастешь – узнаешь.
На следующее утро, как только проснулся, сразу же побежал в хлев, сунув за пазуху еду для своего нежданного гостя. Макар уже поджидал меня, прячась на верхнем ярусе хлева, где лежало сено.
– Я испугался, что ты приведёшь милицию, – спускаясь, сказал он.
– Макар, расскажи мне про свой город.
Он рассказал об Урале, о городе и других местах, в которых побывал. Но вскоре меня позвала мама, и я убежал, а когда вернулся, беглеца уже не было. Тогда же мне подумалось: «Как это, наверное, страшно и неприятно, когда за тобой гонятся, и как тяжело жить без еды и ночлега».
В продразвёрстку у нас забирали зерно и овощи. Отец поначалу прятал зерновой посевной запас в лесу. Ночью со своим братом Сазоном они вывозили мешки в лес и там глубоко закапывали, обкладывая их досками, чтобы звери и мыши не добрались до них. Он очень тяжело расставался с зерном, хотел однажды вилы направить на продотрядовца, но мама его вовремя успокоила:
– Уймись, Никита, у нас детки, арестуют, что я буду одна делать?
В 1921 году до нас стали доходить слухи о крестьянских восстаниях против продотрядов в соседних деревнях. Отец одобрительно отзывался об этом и рвался в Еловку, где крестьяне вооружились против поборщиков.
В эти годы за помол с нас снимали горцовый сбор. Этот сбор мы сдавали государству. Чтобы смолоть одну пудовку (т. е. мерку, которая равна одному пуду зерна), нужно было с неё взять один горц – маленький ящик в пятьсот грамм. И когда засыпали зерно в бункер (ларь для помола), нужно было считать: сколько пудовок засыпано и сколько нужно взять горцов зерна для государства. Мы с братьями дежурили на мельнице по очереди. Взятые горцы высыпали в рядом стоящий ларь, опечатанный сургучной печатью. В нём было только одно маленькое отверстие для засыпки зерна. Обратно зерно из него не вынуть. Когда ларь наполнялся, вызывали представителя власти. С ним взвешивали горцы и отправляли в район.
В 1923 году мама тяжело заболела. Домой стали приходить бабки-лекари. Приносили лечебные травы и святую воду. На шею ей повязывали какую-то красную ленту с узелком. Что-то шептали, но ничего не помогало. Далеко от нас в глухом лесу жила ведьма-отшельница. О ней ходили легенды. Когда-то, очень давно, любила она одного юношу. Хотели они пожениться. Но на охоте случилась беда: на жениха напали волки, и юноша погиб. С тех пор он стал приходить к ней во сне и звал к себе жить. Женщина поняла это буквально, ушла в лес на то место, где погиб её жених, и осталась там навсегда. Со временем она стала обладать даром видения и знахарства. Слух о ней ходил по всем деревням. Отец привёз её в надежде, что отшельница спасёт маму.
Ведьма оказалась необычной женщиной. Внешне она стара, но в теле и походке чувствовалась молодая сила и уверенность. Худое, измождённое лицо, чёрное одеяние, свисающие из-под синего платка волнистые, тёмные с проседью волосы, тонкие, заострённые черты лица придавали ей образ ведьмы-колдуньи. Отсутствующий взгляд холодных и бесстрастных глаз скользил по нашим лицам, и от него становилось не по себе. Ведьма выгнала всех из хаты и осталась наедине с мамой. Через полчаса она вышла. Заклинания, видимо, подействовали. Маме стало лучше, но перед уходом бабка шепнула отцу:
– Жить ей осталось год. Другая жизнь заберёт её.
Отец ничего не понял: «Какая другая жизнь?»
Весной этого же года старшая сестра Ульяна вышла замуж. В свадебном наряде я будто впервые увидел её и подумал: «Какая сестра у нас ладная получилась!» Голубые глаза, широкий лоб, высокая, стройная, крепкая и, что немаловажно, трудолюбивая. Спокойный и уравновешенный характер ей передался от матери. Дела у неё спорились, мама многому её научила, и Ульяна, выходя замуж, умела по хозяйству всё.
На следующий день после свадьбы отец поручил мне отвезти сундук с приданым к жениху.
– Мишаня, вот сундук, увезёшь его в дом Силантия.
Силантий – жених моей сестры. Хозяйство у его семьи крепкое. Он тоже построил себе добротный дом. Внешне Силантий статный и сильный парень. Ему давно нравилась Ульяна, и этой весной от него пришли сваты. С таким женихом я был спокоен за сестру, но всё же решил присматривать, не будет ли он её обижать, и, если понадобится, я не раздумывая, вступлюсь за Ульяну.
Мы с отцом запрягли лошадь в телегу, поставили сундук с приданым. Отец посадил меня на этот сундук, всучив в руки красный флаг. Ехать пришлось через всю деревню. Около дома жениха меня встретили приглашённые на свадьбу гости, и я повернул лошадь к воротам Силантия.
По традиции, на свадьбах при въезде свадебной процессии и повозки с приданым гости приветствовали прибывших стрельбой из ружей, направляя стволы вверх. Когда передо мной открылись ворота, тут же раздались залпы ружейных выстрелов. Моя лошадь вдруг встала на дыбы, попятилась назад и, повернув круто в сторону, галопом помчала меня вместе с сундуком прочь.
– Тпрууу! Стой! – кричал я не в силах удержать её.