Тамара Шатохина – Знаки внимания (страница 25)

Он ухаживал за нами, вызывал по очереди на разговор, и если я поддерживала его, то она отвечала односложно. Потом ему кто-то позвонил, он взглянул и ответил, кивнув нам и вставая, чтобы выйти:

— Да, мама…?

Одетта опять хмыкнула, а я дождалась пока Сергей выйдет, прикрыв за собой дверь, и решила попытаться объясниться с ней, все равно хуже, чем есть, уже не будет:

— Я не сказала ничего оскорбительного, наоборот: ты отлично знаешь свои недостатки, как знает их любая женщина. Но такое впечатление, что делаешь все, чтобы выпятить их, а не скрыть. Ты можешь выглядеть намного лучше, но, судя по тому, что сказал Сергей, не хочешь даже пытаться. Почему, Одетта? Хочешь, я помогу тебе? Мы вместе сходим к стилисту, выберем тебе другую одежду, и ты сама увидишь разницу.

— Знаешь сколько вас, таких красивых, здесь побывало? — спокойно поинтересовалась она, а у меня появилось стойкое ощущение, что между нами нет этой разницы — в шесть лет.

— Только по-настоящему красивых, а не таких, как ты, — продолжала она, пренебрежительно передернув плечами: — И где они сейчас? А ты вообще никакая по сравнению с ними. Но если он знакомит нас вот так, значит — решил жениться. А что? Ему давно пора иметь детей и мать его этим уже достала, а красивая жена — это риск, лучше уж взять тихонькую, скромненькую, но такую, чтобы и не стыдно было. С образованием, само собой и из «хорошей» семьи, ага же? — выплескивала она на меня свою обиду.

— Одетта, извини еще раз и услышь меня, пожалуйста — я не хотела тебя обидеть, действительно хотела помочь, — попыталась я исправить свою ошибку. Сергей знал, о чем говорил — нельзя было вообще поднимать эту тему, она слишком болезненна для нее.

— Себе помоги, убогая, — равнодушно ответила она, — ты тоже здесь ненадолго.

— Да нет, пожалуй, я задержусь. Ты же говоришь — замуж…?

Я отвернулась, не став рассматривать ее слишком явно. А тянуло… на удивление. Странно, что уродство притягивает взгляд так же сильно, как и красота. Лоб с аномально низкой линией роста волос, густые и широкие брови, небольшие глаза… почти такого цвета, как у меня — зеленовато-коричневые, и курносый нос, слишком курносый. От этого переносица выглядит впалой и болезненной. Лицо, как блин — широкое и плоское. Половину недостатков можно было скрыть или исправить, так или иначе. А еще — низкий рост и аномально широкие плечи при прямом, почти мужском торсе. Ноги из-за этого кажутся слишком тонкими и короткими. Это тоже можно замаскировать, если не носить одежду в обтяжку. А она одета в джинсы с низкой посадкой, еще больше укорачивающие нижнюю часть тела.

Ну… нет, так нет. Я положила на свою тарелку добавку и принялась за еду. Сережа старался, выбирая и заказывая ее. А я проголодалась.

Глава 19

— Так ты поела? — настойчиво интересуется Ваня.

— Ты сам видишь, зачем спрашивать, — недовольно ворчу я в ответ.

— Сейчас должен подойти следователь, предупредили… — нехотя встает он со своей койки, складывает свою и мою посуду на поднос и выставляет на стул в коридор. Потом возвращается.

— А ты разве не выйдешь? — интересуюсь я.

Он неопределенно пожимает плечами, тесно обтянутыми белым халатом. Через какое-то время в дверь стучат, и он разрешает войти — уверенно и спокойно, словно имеет полное право здесь распоряжаться. А я чувствую себя так, будто с момента прибытия служебного «Хантера» на место аварии происходит что-то, от меня совершенно не зависящее. Словно я участвую в неизвестном мне представлении, где у меня далеко не главная роль, а место статиста, мнение которого ничего не значит, а действия строго регламентированы и находятся под тотальным контролем. А ведет спектакль Ваня. Само собой, по поручению и с разрешения главного режиссера Страшного. Только вот что это такое и зачем? Совершенно же не похоже на просто охрану!

В палату входит врач, а за ней мужчина средних лет в темном костюме и при галстуке. При всем этом вид у него немного неухоженный или в край замотанный. Видно, что светлая рубашка не очень свежая, а щетина на лице имеет как минимум двухдневную давность. И я моментально вспоминаю небритого Георгия…. когда он пел романс, и тяжело вздыхаю.

— Вот, пожалуйста, — говорит моя врач, — можете поговорить. Это Мальцева. Я тогда подойду позже — после всех.

Врач выходит, а мужчина оглядывается на Ивана, но не говорит ему ни слова, не просит его выйти, а просто присаживается возле моей кровати на стул. Я тоже устраиваюсь поудобнее.

— Я следователь по вашему делу, Екатерина Николаевна. Можете звать меня Степановичем. Нет? А почему? Меня все так зовут. Ну, тогда Виктором Степановичем. Хочу сказать вам, что следственные действия на месте аварии проведены, свидетель, который спас вам жизнь, дал показания. А вот записи с видеорегистраторов, по сути, ничего не дали, — печально вздыхает он, — номер грамотно затерт грязью, марка транспортного средства очень распространенная, одежда, шлем… Скажите, а почему вы решили, что это покушение? Мы просто поговорим с вами, вы сейчас в состоянии? — начинает он вдруг беспокоиться, оглядываясь на Ваню. Тот молча стоит у окна спиной к нам.

— Да, вполне в состоянии, — успокаиваю его я, — а почему решила? Да потому что это уже во второй раз — с мотоциклом. Первый раз я удачно ушла от столкновения — он отжал меня на перекрестке, и я чуть не влетела в машины, которые стояли на светофоре. Резко вывернула, газанула на заносе и юзом ушла. Тогда все обошлось, но после этого я решила установить регистратор — мало ли, еще и виноватой могла остаться.

— А когда он был — этот первый раз?

— В начале декабря, в прошлом году, — криво улыбаюсь я, потому что вспоминать неприятно. Мы с ним еще уточняем дату, и на каком перекрестке и в какое время случился инцидент, а потом он опять задает мне вопросы:

— У вас есть мысли о том, кто бы это мог быть? Подозрения, предположения? Может, есть кто-то, кому вы перешли дорогу… нечаянно или осознанно? У вас есть враги или просто недоброжелатели? Вы же понимаете, что нам нужно за что-то зацепиться?

— Моя работа. Это может быть связано с ней.

— Этот вариант изучает ваша СБ. Вы же понимаете, что доступа к контрактам и внутренним секретам нам не дадут. Но я доверяю Страшному, от в прошлом работал в Федеральной службе. Если существует вероятность того, что причина в вашей работе, то он докопается.

— Правда, так доверяете? А просто подойти и спросить у Самсона Самуиловича нельзя? У меня было немного другое представление о работе следствия.

Он молча улыбается и мне больше не хочется рассказывать ему ни о чем. Но мы еще немного говорим о моем опыте вождения, о подушке безопасности, о моих действиях по предотвращению аварии. При этом он смотрит на меня со снисходительным любопытством. И я ведусь на это, потому что свидетелем этой его снисходительности является Ваня. Это почему-то вызывает внутренний протест, и я психую:

— А вы, конечно же, среагировали бы не так и продолжили держать руль твердой рукой, вы же не «баба за рулем»? Может, даже обдуманно пошли бы на столкновение?

— Нет… мы почти час моделировали на компьютере и обсуждали возможные варианты ваших действий. И действий опытного водителя в той ситуации.

— Я вожу машину с двенадцати лет. Папа считал меня слишком замкнутой и старался увлечь вождением и так расшевелить. С его связями… вполне легальные занятия в автошколе, потом автодром, в шестнадцать — даже гонки на отечественной механике. Может, вы помните их? Я участвовала.

— Вам повезло, что я не ваш отец, — оживляется Виктор Степанович.

— Мой отец был уверен, что я справлюсь и не ставил целью победу, просто — участие. Перед гонками мы с ним до сантиметра изучили трассу. Я прошла аккуратно и пришла не последней.

— Я знаю о вашем водительском стаже. И о перерыве в четыре года во время учебы. И понимаю, что наработанный навык такого рода очень быстро восстанавливается. Больше того, могу успокоить вас — вы действовали единственно правильно на тот момент. Столкновение чуть дальше над обрывом не привело бы к сваливанию в овраг, частые столбики не дали бы. Но ваши увечья, учитывая привычку отключать подушку, были бы несравнимы. А до… там была возможность уйти вправо на секунды раньше — вниз по сравнительно пологому склону. Но, учитывая скорость, вы не успели бы погасить инерцию и все равно влетели бы в овраг, резкое торможение ничего не дало бы — там сырой глинистый грунт. У этой машины короткая база… она неустойчива, ее занесло бы при резком торможении и опять с переворотом, а при этом особенно высок риск возгорания. Это только в кино машины горят, просто столкнувшись…. Кто еще, кроме вашей СБ и следствия сейчас, знает о вашем водительском опыте? — вернулся он к вопросам.

— Не знаю. Никто, наверное.

— Даже ваш жених? — удивляется следователь.

— А при чем тут жених? Он недоволен моей манерой вождения и считает ее слишком рискованной и дерганной.

— Жесткой, — уточняет мужчина.

— Уверенной, — не соглашаюсь я.

Мы еще немного общаемся на отвлеченные темы, и он уходит. Понятно, что никого они не найдут. Я решу этот вопрос сама. О своих подозрениях я не скажу никогда и никому. Во-первых, если они оправданы, то я знаю что нужно сделать, чтобы покушения прекратились. А во-вторых… такого рода мысли нельзя озвучивать, потому что если они ошибочны, я смертельно оскорблю невиновного человека. Пока это только мысли, но затянувшуюся эпопею с маркой пора завершать, по любому все дело в ней.