Тамара Шатохина – Реверанс со скальпелем в руке (страница 69)

Вначале я очень ждала Шонию, буквально нуждаясь в нем. И если бы он просто молча посидел рядом… но он что-то говорил, рассказывал – о работе, погоде, друзьях, больничных новостях… И постоянно заглядывал мне в глаза, будто о чем-то догадываясь, но не решаясь спросить. И в конце концов, я замкнулась и замолчала и с ним тоже. Нет, я все так же ждала его, прислушиваясь к звукам шагов за дверью, с облегчением встречала взглядом… а дальше – ничего. Он стал напрягать, меня совершенно не трогало то, о чем он говорит – все вокруг продолжало оставаться чужим и всё более чужим становился он. Понятно, что во всем этом его жизнь, но она уже не моя…

Были попытки открыться психологу. Медицинский психолог владеет методами коррекции, он может помочь – я хотела этого. Хотелось… нужно было как-то договориться с самой собой, найти хотя бы временное равновесие в этом мире, потому что начали приходить мысли страшные, грешные - о возвращении в тот.

Но врач не вызвала человеческого доверия, или это со мной что-то было не так… Потому что я не могла объяснить, почему меня приводят в ужас собственные голые ноги, выглядывающие из-под халата. Вставая, я всегда куталась в простыню… Нельзя было рассказать о тоске по сыну, которая буквально жрала меня изнутри. Понятно, что после этого в помощь психологической реабилитации могут быть подключены медикаментозные средства.

Единственное, на что решилась, это признаться, что думаю теперь по-французски, отсюда и дополнительные затруднения с речью, и тут она довольно подхватила:

- Похожий случай произошел с жителем США Майклом Боутрайтом, преподавателем английского. После комы он неожиданно для всех заговорил на шведском и пытался убедить всех вокруг, что зовут его иначе. Или австралиец Мак-Магон, который учил китайский, затем попал в автокатастрофу, пролежал в коме, а очнувшись, заговорил так, словно прожил в Китае всю жизнь... Ваши школьные знания таким образом ярко проявились и…

Эта женщина радовалась, что нашла аналогию происходящему со мной. И я понимала, что так же убедительно она наведет параллели, докажет и обоснует то, что мой Франсуа – сон, просто коматозный сон.

Всё становилось только хуже, мне уже приходилось прилагать настоящие усилия, чтобы просто заставить себя встать с кровати. И эти мысли… я понимала, что от меня уже мало зависит, так пусть всё идет, как идет. Борьба нужна, когда в ней есть смысл…

И вдруг в один из дней в палату быстро вошел Шония.

- Манечка, собирайся - тебя выписывают. На улице лето… хочешь на Озера? - присел он возле меня, - можно бы в парк, но там парковка далеко, а к Озерам хороший подъезд. Солнце, нужно многое тебе рассказать, только давай на свежем воздухе? Это я настоял на твоей выписке.

***

Шония настоял на разговоре с лечащим Маши и психологом. Причина этого была серьезной – Маша удалялась семимильными шагами. Даже по сравнению с тем первым днем разница на его взгляд была ужасающей. За эти полтора месяца она стала совершено закрытой, отвечала односложно, прятала глаза… А если взгляд удавалось поймать, Георгия буквально скручивало от боли, которая в нем жила. И это при том, что болей у нее не было. А когда психолог предложила подселить к ней соседку – спокойную, приятную женщину, всё стало только хуже – если не было процедур или занятий, Маша отворачивалась к стене и делала вид, что спит. А ночами не спала, тихо ворочалась, иногда стояла у окна.

- Она плохо ест, буквально заставляет себя – я сам наблюдал это. И почти не поправляется. Понятно – эта её еда та еще дрянь! – пытался он донести свою мысль, - но там совсем нет потребности в общении, хотя она вспомнила почти всех. Но для неё мы… будто картонные персонажи – ни о чём! Вы помните, Виталий Иванович, как вначале она встречала меня, ждала… Понятно - всё дело в том, что помнила по какой-то причине только меня. Но не теперь же? Её будто ест что-то изнутри, она опять тает, слабеет. В общем, так - у меня хренова куча отгулов. В связи с ковидом количество плановых операций снизилось. А с Маней - вопрос жизни и смерти, так что я её забираю. Не сдвинется ничего – приду опять на поклон к вам, но, Санна…!

- Вы правы, на контакт она категорически не идет, и я просто дала ей время. Но все показатели демонстрируют улучшение.

- Физической формы, - поддакнул Шония, - а у неё горе вселенское в глазах! Там такое плещется – у меня озноб по телу. Ей выйти отсюда нужно… она в окно постоянно смотрит – лето там. Отвезу… куда захочет, туда и отвезу. Не смотрите так, дорогой Виталий Иванович… не нужно меня предупреждать о само собой разумеющемся. И раз уж так вышло, что все в курсе моих чувств, то сразу скажу – мне Маша нужна вся.

- Гоша, а дети? Они могут встретить её не очень приветливо, - осторожно полюбопытствовал Гнатюк.

- А с мужиками я договорился. Они настороже, конечно, но это нормально. Радости особой нет – тоже предсказуемо… посмотрим. У меня опять нет выхода. И денег тоже.

- С местами в стационаре проблема… я не против выписки, - высказалась психолог, - а вы, Георгий Зурабович, излишне драматизируете. Я вижу перед собой спокойную, пускай и излишне молчаливую женщину. Но длительная кома в любом случае - частичное поражение мозга. Даже если оно небольшое, изменения личности неминуемы.

- Не буду спорить со специалистом. Готовьте выписку, Виталий Иванович.

***

Шония принес для меня одежду – бельё, длинный сарафан, в который я с облегчением влезла, и легкую кофту. Подождал за дверью пока я оденусь, оглядел с улыбкой и подхватив на руки, понес по длинному больничному коридору. В этом был смысл – сама я шла бы долго, а еще можно было прикрыть глаза, чтобы больше не видеть этих стен. Я не просто понимала – четко знала, что работать здесь больше не смогу.

Большой внедорожник легко принял меня внутрь - Шония усадил на задние сиденья, застеленные чистой простыней, где лежала еще и большая подушка, и доложил:

- Подумал, как было бы удобнее мне. Вдруг захочется полежать? Мань… - заглянул мне в глаза, - сейчас начнем другую жизнь, слышишь? Нет… не хочешь ты слышать. Ладно, попробую донести, но на природе… я уже сам тут задыхаюсь.

- Спасибо, Георгий Зурабович, - прошептала я, рассматривая улицу, людей, небо в просветах между ветками.

- Давай с этой минуты – Георгий? – предложил он, садясь на водительское сидение.

- Хорошо, - а почему и нет? О субординации в любом случае уже можно не думать.

На Озерах было малолюдно, все-таки будний день. И еще здесь было хорошо – не жарко, солнце не слепит, по зелени ветерок пробегает, птицы поют – то песни слышатся, то скрипы. Те, которые песни, похожи на свирель Рауля…

- Сейчас мы во всем разберемся, Машенька, но разговор будет непростым. Из машины выходить не будем, просто двери распахну. Смотри на озеро, дыши… Ты так переживаешь из-за своего Сергея? – стал вдруг его голос напряженнее.

- Сергея…? - рылась я в памяти, - Сергея не знаю… пока не вспомнила. А должна… из-за него? Кто это?

- Так… я даже жалею сейчас, что Санна отсутствует, хотя толку с неё…! Сергей – твой бывший муж. Вы расстались, развелись и ты очень переживала. Он хочет вернуться к тебе, даже настаивает на этом, - потянулся он ко мне, и я привычно дала руку для поцелуя.

- Ну вот как ты это делаешь?! На колено встать хочется. Маша? Сергей ждет тебя в вашей квартире.

- А это обязательно? – паниковала я. Начала болеть голова – как я ни напрягалась, вспомнить не получалось, а это всегда головная боль - такие попытки. Психолог советовала просто отложить их, будто добровольно отодвигая мысленно вдаль – мозг потом вытащит сам и безо всяких усилий.

- А можно… как-то без него? Без Сергея?

- Можно, ты даже не увидишь его, если нет такого желания, - успокоил меня Георгий и мы надолго замолчали, глядя, как ветерок морщит воду, как расходятся круги от мелкой рыбешки, капает в воду какая-то мошка… Потом он вздохнул и продолжил свой трудный разговор:

- Твоя квартира занята Сергеем, но сейчас не до разборок с ним, тут ты права. Значит, немного поживешь у нас – заселишься в спальню, а мне без разницы, могу спать и сидя, не то, что на диване. Ты помнишь – у меня два сына: Дане четырнадцать, Дато тринадцать?

- Тринадцать… - встрепенулась я, в памяти всплывало… будто и правда из глубины поднималось на поверхность, становясь доступным для сознания: - Сын Дато? И Автандил. Я помню… и Нуца. Она не будет против?

- Мы развелись с ней, Нуца уехала жить в Грузию – там её Родина, там вся её жизнь. Сыновья остались со мной, захотели так сами.

- Сыновья… - зашевелилась я в нетерпении, - Нужно их согласие, наверное. Мы спросим?

- Ты не против поехать ко мне домой и поговорить с мальчишками, я правильно понял, Маша?

- Не мальчишки… уже почти мужчины. А какого цвета у них глаза? - непонятно от чего замирая, допытывалась я.

- Черные. Черные у них глаза – как у матери, - обеспокоенно смотрел на меня Шония. И я постаралась успокоиться и успокоить его. Глубоко вдохнула, посчитала в уме – «un, deux, trois, quatre...»

- Мань, ты улыбаешься, - расцвел он, - да ты улыбаешься?! Дай чмокну в щечку, солнце моё! – потянулся он ко мне.

Это всё – и ласково-восторженное «солнце», и выражение счастья на его лице непонятно с чего… Из-за одной моей улыбки? Вспомнилась вдруг черноглазая ревнивая Нуца, слова её тогда… Безо всяких усилий вспоминалось, просто день откровений какой-то! Но не Сергей – там ни проблеска. Да и не об этом сейчас…