Тамара Шатохина – Разрыв не по шаблону (страница 64)

Или так работало плацебо… неважно, потому что работало — он видел защиту в молитве, верил в нее и получал ее.

Близилась весна, а там по плану должно было случиться и лето — Вадим искал куда можно повезти на отдых Яну, которой шел уже пятый год. Вполне разумная девочка — немножко себе на уме, как все умные дети и уже со своими разнообразными и часто меняющимися хобби — ребенок искал себя. Вадим научился переключать их разговоры в эту сферу. Информация о семейных делах Ксюши хотя и не напрягала уже так сильно — привыкаешь ко всему, но точно была лишней, он не хотел знать подробностей ее семейного счастья. Сам уже не знал, как относится к бывшей жене и ее… Турчаку. Порой ловил себя на том, что даже с благодарностью — за Яну.

Как-то все же собрался и съездил к матери Елены, удивившись, как мало была похожа на нее дочь. Разве что цветом волос и глаз? Он поговорил с ней, авторитетно и подробно обрисовав риски в случае нечестных намерений ее родственника по мужу. Подтвердил словами Турчака эти намерения, заставив женщину задуматься. Дальше решение было за ней.

Работа… она больше не грела и не увлекала, стала просто обязанностью. Хотя так жили почти все люди. Заниматься любимым делом всю жизнь, в том числе и в рабочее время — везло единицам.

Рутина… обязаловка… серая жизнь от разговора до разговора с Яной, а фоном за спиной щебечущей дочки довольная и счастливая (он видел и понимал это) Ксюша с сыном на руках, деловито или весело переговаривающаяся с… Алексеем. Тот тоже — по-домашнему, в футболке и шортах. Смеются, зовут Яну кушать, спорят о чем-то… Совершенно не принимая его во внимание.

Кардиолог обещал, что прием препаратов укрепит сердце, поможет отсрочить болезнь. Но заметил так же, что депрессия способствует ей. Советовал хорошего психолога. Вадим рассматривал себя после этого в зеркале — искал настолько явно видимую депрессию, но находил только признаки начинающегося старения: углубившиеся морщинки на лбу, редкую пока еще седину в шевелюре, вечно поджатые губы… Он стал более строгим и даже жестким с сотрудниками и клиентами, чем неожиданно поднял свой авторитет. Но это не радовало, ничего уже не радовало…

Еще и в один из последних февральских дней ему позвонил отец Михаил и сообщил, что Владимир Иванович — монастырский отец-наместник, вчера преставился и завтра его будут отпевать там же — в храме. Если он считает нужным…

Вадим считал. Не мог уснуть в ту ночь, даже выпил… Трудно представлялось — живой, цельный, умный человек, который был для него настоящим авторитетом, помог и поддержал, стал сейчас просто куском… нельзя было так думать — в таком ключе. Да и не был он мертвым в его памяти — там жили благодарность и уважение к монаху. Так может он зря согласился на совместную с отцом Михаилом поездку? Помнил бы живого.

Но тянула совесть, мешая успокоиться — знал же, что тот болен, хотя и не подозревал — насколько сильно. Толку, что оставил тогда в монастыре круглую сумму? Мог просто проведать по-человечески. Но не хотелось надоедать человеку своим нытьем, а других разговоров у них как-то не получалось — нес к нему то, что болело. Как не поехать? Тогда еще и эта вина не даст спать, жить… И он поехал.

В небольшом каменном храме было очень холодно. Отец Михаил просветил его:

— Владыка благословил строить без печей. И не угадал — зимой-то служат в деревянном, а этот используют только вот так. Но летом промерзшие стены “потеют” — до самой середины, считай.

Вадим кивнул, обводя взглядом внутреннее убранство храма и людей в нем.

На отпевании присутствовала вся братия, но и не только — у скромного черного гроба стояла хрупкая светловолосая женщина лет тридцати двух-трех. А может и моложе или старше — сейчас трудно было понять, потому что глаза у нее запухли, а губы были искусаны почти в кровь. Человек всегда некрасив в горе, оно искажает черты, гасит взгляд, но все равно понятно было, что женщина эта миловидна и приятна… Вадим отвел глаза — ей и так должно быть не по себе под чужими взглядами. Или же наоборот — все равно сейчас на всех присутствующих, на весь мир. И все-таки наблюдать чужое горе было не просто неловко, но еще и тяжело. Ему — точно тяжело, потому что и он тоже чувствовал себя осиротевшим. Странно это было, будто и не совсем оправдано, но было же?

— Дочка его. Бедная девочка — матери тоже нет, — вздохнул отец Михаил, — бездетная, брошенная мужем по этой причине. Немилосердно…

— А как иначе? — невнятно пробормотал Вадим и опять посмотрел на дочь своего духовного отца — он смело мог считать его таковым.

Наверное, молодой женщине неловко было слишком явно выражать свое горе на виду у молчаливых и сдержанных монахов. И она до боли, наверное, сжимала край гроба пальцами — они даже побелели, намертво вцепившись в доску, обтянутую черной тканью. По чуть впалым, как у Ксюши, щекам текли слезы. Она просто смаргивала их и все смотрела и смотрела на неживое восковое лицо в обрамлении клобука и шлейфа-наметки.

Господи… какая же она одинокая — подумал Вадим. Совсем, как он. И забеспокоился вдруг, стал шарить по карманам, отыскивая перчатки — взгляд опять выцепил тонкие побелевшие пальцы. Наверное, она сейчас не чувствует холода — вся в горе. Отморозит еще…

Глава 33

После новогодних праздников Яна опять пошла в садик. А через три дня заболела острым респираторным. Когда болезнь проявилась, мы приняли все меры, но было поздно — ее подхватил и Левушка.

В это время я вообще мало о чем думала — морозилась, паниковала, при этом стараясь держать себя в руках. Все дети болеют… болела раньше и Яна. Как и положено, я вызывала детского врача и выполняла потом все как было велено, добавляя еще и от себя все, что помнила из детства. Справлялась… Но сейчас одновременно болело двое детей — с температурой, соплями и кашлем.

Именно в эти дни — самые трудные и опасные, я все поняла о себе и Алексее. Вернее, про себя я и так уже знала, но воспринимала это как влюбленность, физическое влечение, человеческую симпатию, много чего… такой себе винегрет из приятных ощущений и эмоций просто от того, что он рядом. Сейчас ко всему прочему добавилась огромная благодарность — я оценила этого мужчину и сердцем, и умом, и что называется, прикипела душой.

Он боялся, что заболеть могу и я, а при высокой температуре меняется вкус и консистенция молока и в таких случаях дети очень часто отказываются от груди. Напирал при этом на то, что троих больных он точно не потянет и поэтому основные заботы о детях берет на себя. Сам постоянно находился с ними в нашей комнате, а я, надев маску, приходила оценить, как они себя чувствуют. Переживала, заглядывала без конца, но он быстро выставлял меня оттуда. Левушку выносил для кормления, опять же требуя, чтобы я обязательно была в маске. Такая забота вначале даже подбешивала, казалось смешной. А потом я успокоилась и смирилась, потому что поняла — ему можно доверить детей. Все предписания он выполнял дотошно и скрупулезно, не раздражался, не нервничал и казалось, совсем не уставал.

Я готовила еду, проветривала комнаты и делала влажную уборку и постирушки. Как и Алексей, пила все, что врач посоветовала в профилактических целях, инструктировала его по детям, а вечерами работала за компьютером… А он работал медбратом и нянькой, читал сказки Яне, чтобы не скучала и не капризничала, собирал с ней лего, пел «баю-баюшки…» Левушке и часами носил его на руках — сидя, так ему легче было дышать, чистил носы и ставил обоим компрессы на меду…

Сам тоже полоскал нос и горло водой с морской солью, принимал витамины, как и я, и держался от меня подальше. Напряженно обдумывал что-то, осматриваясь и успокаивал то ли себя, то ли меня:

— Если даже ты заболеешь и молоко пропадет, хотя бы жрать себя за это не будем — сделали все, что могли.

Через неделю дети практически выздоровели, и я не заразилась или же поборола болезнь как-то незаметно. Алексей с облегчением отметил, что он так вообще — зараза к заразе никогда не пристанет. А меня просто переполняло… рвалось изнутри что-то огромное и настоящее, требуя выхода хотя бы в словах, и я не стала отказывать себе — призналась ему в любви. После того, как дети уснули, а мы, допив вечерний чай, подробно обсудили их состояние и пришли к выводу, что все позади, что опасности больше нет — ни для кого из нас, я и сказала… Просто сказала, что люблю его. А поскольку он слишком серьезно смотрел на меня и молчал, постаралась объяснить свой порыв:

— Это я сейчас не из-за благодарности, Алеша. Или не только благодарности — я без тебя уже просто не смогу. Ты самый лучший, самый красивый, самый умный и сильный — незаменимый. Я и влюблялась как-то странно — постепенно. Никогда не думала, что можно вот так — поэтапно. А сейчас совсем уже… поняла, что все — назад дороги нет. И мне не хочется назад, — пересела я к нему, увидев протянутые ко мне руки. Тоже обняла его, будучи совершенно и спокойно уверенной, что каждое мое слово — истина. И услышала в ответ:

— У меня так же. И с каждым днем — сильнее. И совсем нет разочарования — ты только лучше и лучше… Страшно подумать, что снова могу остаться один — без вас. Пойти что ли свечку поставить в церкви? — медленно говорил он, прижимая меня к себе: — Поблагодарить. И попросить, чтобы не было так страшно за все это и за вас тоже.