Тамара Шатохина – Разрыв не по шаблону (страница 20)

Сознание опять возвращалось странно — почему-то уже в его квартире и опять от тряски. Его тормошила и совала под нос стакан с водой мама.

— Сыночка, выпей пожалуйста — тут алкозельцер. Тебе плохо и ты весь в крови, — тихо плакала она, проводя чем-то приятно прохладным по его лицу.

— Мамуля? — прохрипел Вадим, — вы уже вернулись? А-а-а… это ничего, даже полезно. Кровь из носа разгружает сосуды и снимает давление.

— У тебя давление? — запаниковала мама, — почему я ничего не знаю? Ты хоть лечишься… принимаешь препараты?

— Если надо… обязательно, мам. Не суетись. Я сейчас уже встану, умоюсь сам, — с трудом поднимался он с изгвазданной кладбищенской землей и кровью постели. С отвращением оглядел себя — любимому костюму Лены «амба». Ладно… завтра к врачу — прижечь сосуды в носу. И препараты от давления, само собой — весь список, если они потребуются. А пить нужно завязывать — неважно у него получается.

Умывшись, подумал и еще принял душ в надежде, что мать устанет его ждать и уйдет. Раньше так и было бы, но сейчас не ушла, разыскивая хоть что-нибудь съестное в холодильнике. Повернула к нему злое лицо:

— Где твоя жена, скажи, пожалуйста? Что за ерунда здесь творится? Где ребенок? Она что — уехала куда-то?

— А с чего это ты взяла? — поинтересовался сын.

— Потому что… это понятно. Так что?

— У матери, в Саудовской Аравии, — криво улыбнулся Вадим, наблюдая, как быстро может меняться у человека выражение лица: — Та замужем за саудитом, пригласила Ксению с Яной. Мы разводимся… ты рада?

Мать обессилено присела на стул, забывая о желании заботиться и кормить. И смотрела совсем не так, как он ожидал, а потом вообще отвела глаза…

— Если это как-то связано с тем, что я говорила раньше, то не стоит, Вадим. Согласна — тогда она не соответствовала, была грубовата, простовата, косноязычна… наивна сверх меры. Обычная — ни недостатков, ни достоинств. А эти ее порывы? Чего стоило то, как она кидалась на шею твоему отцу?

— Благодарила? Радовалась?

— Чему — дешевой детской коляске?

— А из каких тогда соображений, по-твоему? — уточнил Вадим, готовясь услышать откровенную чушь. Но мать сказала совсем не то, чего он ожидал:

— Яна замечательная, но я не потяну ее, сынок. Когда Катя оставляет на меня Леру, я потом болею. Детьми должны заниматься родители, а мы — так… только на подхвате. Я растила вас сама и нормально со всем справлялась.

— Я не собираюсь отнимать Яну, мама, — сел рядом с ней Вадим, разглядывая свежий загар, короткую стрижку, узловатые мамины пальцы, нервно теребящие длинные жемчужные бусы…

— Тогда не разводись или можешь сразу распрощаться с дочерью, — жестко заключила она, — потому что называть отцом она будет другого человека и примером ей будет он, а не ты. Воскресный папа — это ни о чем, сынок. Тебе и самому быстро надоест. Мужчины — такие. Ксения хорошая мать и хозяйка, мы потратили на ее воспитание годы, и я не советовала бы… От добра — добра не ищут, и вряд ли ты найдешь жену лучше.

— Причиной — отчим-саудит?

— Да брось! — легко отмахнулась мать, — мы ничего о нем не знаем. Просто вот это все… — повела она рукой, — при Ксюше такого просто не могло быть. И мне нравится, что она спокойная и тихая.

— Слышала бы ты эту тихую, — отвернулся сын.

— А не доводите! — неожиданно огрызнулась мать, — нервы — не канаты. Что ты натворил?

— А почему — сразу я? — удивился Вадим, — у меня были недолгие платонические отношения с другой женщиной. Когда они стали перерастать во что-то большее и я узнал ее лучше, то сразу прекратил их. Это Ксения мне изменила… сама призналась.

— Ну да… ну да — сама, — прошептала женщина и ненадолго замолчала, закусив губу. Потом кивнула: — Я тоже говорила такое твоему отцу. Когда силы закончились и захотелось сделать так же больно. И он, кстати, тоже сразу ухватился за мысль о разводе, только я вовремя осадила его.

— А лучше бы — не надо, — отрезал сын, — и Ксения не умеет врать, мама. Промолчать… но не врать. Ты просто не слышала… это правда.

— И врать она не умеет…

— Да, — отстраненно бросил он и нехотя продолжил, уже подозревая реакцию: — На развод я подам сам и оставлю ей квартиру.

— Не сметь! — взвилась мать, — если это правда, то ей необходимо осмысление и наказание, а не поощрительный приз! Не сметь этого, Вадя!

Порой наш мозг работает странно. Вадим смотрел на нее, слушал, слышал и вдруг независимо — озарение по совершенно постороннему поводу. Вот так просто — безо всяких ассоциаций и наводящих слов. Пришло вдруг в голову, что тот мужик с кладбища и есть муж Лены. Все сходится. Был бы тогда трезв — соообразил сразу.

Глава 13

Алексей уходил к машине лёгким, пружинящим шагом. Кипящим ключом била внутри злая энергия, прорываясь и в движениях тоже. На ум приходили только те самые слова — почти запретные для него со времени самого первого разговора с его опекуном — отцом Лены. Сдержал себя с трудом, а хотелось орать матом и испачкать кулаки в крови этого… юриста. Или разбить до крови свои о его… Морда? — заглянул он в боковое зеркало, остановив взгляд на неровной белой полосе на носу — следствии сильного солнечного ожога. И ничего… бабы, во всяком случае, не шарахаются. И это не он, а этот красавчик, потерпев жизненное фиаско, валялся сейчас в грязи в парадном костюме, обнимая Ленкину могилу…

Наверное, он и сам не увидел в своих рассуждениях логики, потому и жахнул кулаком по стойке между дверками.

— Тварь! — выдохнул, стараясь взять себя в руки.

Постепенно успокаиваясь, наблюдал, как такси с Демьянцевым приближается к дальнему повороту. Скрылось… И сразу стало легче, отпустило. Алексей сел в машину и повернул ключ зажигания, размышляя о том, что вот сейчас поставлена последняя точка в истории с Леной. И больше нет никаких причин возвращаться к ней.

Даже на кладбище он был всего два раза — в день похорон и еще — посмотреть, как там всё временно благоустроили. Не собирался он держаться за прошлое, тем более, что хорошего в нём было мало. Ходить сюда, вспоминать, поминать… он не собирался. Разве что этот… опять явится поплакать и поорать. Нет, Алексей был не против — право каждого прощать или нет, отпускать или цепляться… И плачь, сука, жалей, мотай сопли на кулак, но не смей матом на неё… и вообще — в святом почти месте.

Хотя, нужно признать — Ленка могла довести даже святого. Когда-то и сам он — не то, что… убить хотел. Но просто встречал у двери, смотрел в равнодушные пустые глаза — слабак… и среди ночи уходил к её отцу, а там уже они молчали вдвоём. Тот просто пропускал его в квартиру и, шаркая тапками, проходил в свой кабинет, садился в кресло. Алексей — в соседнее. Молчали… Иногда, вымотанный бессонной ночью, он засыпал, а тот, кто чувствовал себя его отцом, смотрел на него. Жалел… как же он жалел этого мальчика! И как надеялся на него — единственного, на кого мог. И как же радовался, что решил тогда взять тринадцатилетнего Алешу в свою семью.

В нём самом было много разного дерьма — не запачкавшись, карьеру ни в политике, ни в бизнесе не сделаешь, особенно в девяностые. Но всё то хорошее, чистое — из деревенского детства, от весёлого папки и певучей мамки… Оно тянуло его к этому грубоватому, резкому, но ещё такому чистому мальчишке — было у них что-то общее, а тот в ответ потянулся к нему. Вот так и получилось, что ближе друг друга никого у них не было.

Лёшка влюбился в Лену, еще когда был совсем пацаном — лет десяти. Это была светлая детская влюблённость, о которой, повзрослев, вспоминают с улыбками. Первый поцелуй-чмок в детском саду, взгляды искоса в начальных классах школы и дёрганье за косички… Даже если мальчишка получал за это учебником по башке, все равно вспоминают и улыбаются, потому что — золотое время… И потом, эти «отношения», как правило, ничем ещё не изгажены, не замутнены — ревностью, подлостью, похотью…

Вначале так все и было — чисто и светло. Он восторженно и насторожено подсматривал из-за забора за соседской девочкой, которую по весне привозили «на дачу» на выходные, а потом и на всё лето. Дом его родителей соседствовал с тем, где жили её дед и бабушка. Дед был весёлым и рыжим, в него она и пошла — одногодка с Лешкой, лёгкая на вид, как перышко и яркая, как весеннее солнышко, Леночка была приветливой и улыбчивой девочкой. Скоро они познакомились и уже вместе играли в мяч, качались в гамаке и делились выдуманными и настоящими историями из школьной жизни.

Так продолжалось почти два года. А когда старики ушли из жизни, Лена перестала приезжать в село. Целый год Лёшка волновался и тосковал, но спрашивать родных о подружке стеснялся. А дом весёлого рыжего деда так и остался стоять пустым, быстро приходя в упадок.

Родители мальчика, помыкавшись в поисках работы, ещё в начале девяностых решили заняться пчеловодством и не прогадали. Это дело даже можно было назвать семейным подрядом, потому что к работе привлекали и сына.

Отец сам делал ульи по чертежам из старых советских журналов, клеил натуральным клеем рамки, натягивал на них проволоку, крепил на неё рифленые восковые пластины… Алеша вначале был на подаче и побегушках. Потом ему начали доверять и серьёзные вещи, вплоть до возвращения вылетевшего роя — как все мальчишки, он отлично лазил по деревьям и на пчелиные укусы почти не реагировал. Разыскав осевший рой, он окуривал его ароматным фруктовым дымком из дымаря, от чего пчелы становились сонными и не агрессивными — «обкуренными». Потом пушистым веником из тут же наломанных веток сметал их в подготовленную тару, внимательно следя за тем, чтобы не упустить матку…