Тамара Шатохина – Фрейлина (страница 57)

— Мероприятие все-таки официальное?.. — размышляла я.

— В связи с отъездом мы и так достаточно нарушаем. Я поручил составить извинительные записки, приложив к ним цветы для дам, присутствовавших на нашей с вами свадьбе. По этикету, требовалось нанести визиты всем, уважившим нас вниманием и преподнесшим подарки. Но это дело не одного дня… а я не могу так долго ждать.

— Поэтому и спешите с отъездом еще больше, — кажется, понимала я.

Посетив тех, кого позволило время, мы оскорбили бы неблагодарным невниманием других. А этого нельзя — слишком значимым был состав присутствовавших.

— Так и есть, — кивнул он, — но малый прием не настолько официален. Скорее всего, он пребудет в духе музыкального вечера, переходящего в легкий ужин, но с платьем нужно что-то решить. В Штутгарте я помог бы вам с этим, но здесь — увы… И еще одно — этикет требует быть в подарке от принимающей стороны, если таковой подходит случаю. Зная о грядущем приеме, я позволил себе оставить подарок Их королевских высочеств — подберите наряд в соответствии ему. А теперь позвольте откланяться, мне еще многое нужно успеть, — встал он с табурета, легко поклонился и вышел.

— Спасибо… за заботу, — повторила я уже в спину. Что тут еще скажешь? Я не знала.

Прием. Суета… не хотелось бы, наверное. Этот день я с радостью провела бы на Ольгином пруду и Царицыном острове. Тем более, что и дождь заканчивался — небо ощутимо светлело. Хотелось еще немного побыть одной, насладиться своим состоянием, подумать, осознать его глубже.

Хмыкнула… Надо же — а тут реальная жизнь. И нужно жить ее, получается. Придется жить.

В плоском деревянном футляре, аккуратно наколотое булавками на темный подклад, лежало кружево. Не веря глазам, я подхватила коробку и уложила ее на бюро у окна, рассматривая на свету.

Очень плотное белоснежное кружево, выполненное в технике фриволите, было щедро украшено белыми жемчужинами разного размера. Колье, серьги, браслет, узкий пояс, крохотная бальная сумочка-мешочек и веер. Веерная основа и все застежки из светлого серебра.

— Боже мой… это на витрину только. Пожелтеет же на теле. С ума сойти — красота! И как под такое найти наряд?

— Ну как же? — заглянула из-за плеча Ирма, — а ваше венчальное, Таисия Алексеевна… в чем же еще наносить визиты после свадьбы? Вуаль отложим, будет колье. Браслет широковат… ну так его и носят, наверное, вверху перчатки. Маменька ваша должна знать доподлинно… а я ничего не скажу — впервые такое вижу. И вправду красиво.

— Хорошо, да… ай да Ольга Николаевна, — улыбалась я и вспомнила вдруг… вспомнился Барятинский. И Илья… как бы не стряслось чего.

— Ирма, а ты Илью не видела случайно? Что-то давно не видать его.

— Спрашивал вас, как же… не пустила я эту образину во дворцовые покои. Не до него было.

— Ирма… найди его, позови. Он выполнял мое поручение, доложиться хотел.

Не в состоянии ждать, я вышла на крыльцо и стояла там, вдыхая влажный воздух. Пахло скошенной травой — между домиками виднелись небольшие аккуратные валки, еще не убранные из-за дождя.

Виноватый вид мужчины, подходившего ко мне, говорил сам за себя.

— Не нашел, да? — получилось у меня почти шепотом.

— Не застал, барышня. Александр Иванович, стало быть, подал прошение на Кавказ. Ему скоренько его и подписали, так он сразу и убыл к службе. В дороге где-нибудь сейчас. Адрес, где жить станет, пока неведом, — протянул он мне письмо.

Я покрутила его в руках. И черт знает… сама не представляла зачем — ни тогда, ни сейчас, но… Тоненькая паутинка, соединяющая прошлое и настоящее Ольги, окончательно рваться категорически не желала. Я не собиралась заниматься сводничеством, да и бессмысленно это. С душевной чистотой Великой княжны — бессмысленно совершенно. Но опять же — но…

А пускай судьба рассудит!

— Ты подумал над моим предложением, Илья Ильич? Едешь со мной на чужбину?

— Так чужбина она и есть, Таисия Алексеевна… — мялся солдат, — здесь топчан и тот мне родной. Да и девка у вас может быть, а не сынок… что же я зазря сидеть там буду?

— Пусть будет так. Тогда держи, — вручила я ему обратно письмо, — наведывайся, узнавай — как станет известен адрес, отправь пожалуйста. Маменька должна быть с минуты на минуту — деньги получишь. И те, что потратить пришлось, и на будущее. Иди, отдыхай…

У двери оглянулась.

— Погоди! Илья Ильич, а родится сын? Выписать тебя можно будет… хотя бы к году?

— Страшно вам, барышня, — правильно понял он меня, — только со страхом ни одно дело начинать не следует. А от меня помощь вам никакая сейчас. Пишите… к году. Доживу — посмотрим. Илья Ильич Прокудин полное мое имя. На фрейлинскую и пишите — либо здесь я буду, либо в Зимнем.

— Прокудин Илья Ильич, — послушно повторила я.

У меня одноклассник был — Пашка Прокудин, я не забуду…

Шторм на море сильная вещь, он одновременно ужасает и завораживает.

Стонет и гонит волну ветер… круговерть из дождя и морской пены мешает вдохнуть. И молнии тоже… Величественные… страшные своей красотой молнии с треском рвут окружающий мир на части.

А еще волны — черные, еще более страшные… будто зовут уже в себя, так и норовят поглотить. И нужны все силы — духа и воли, чтобы противостоять их мрачному зову — не поддаться, выстоять!

Константин переживал свой внутренний шторм, а он потребовал гораздо больше сил и самообладания, чем морской. Изо всех сил старался держать себя в руках и действовать разумно.

Потому и промчался потом мимо Коттеджа — нельзя ему было сейчас к отцу. И мимо Адмиральского домика — к людям тоже было нельзя.

Потому что почти сорвался уже…

У входа в Александрию случилась заминка, пришлось ждать пока откроют вход, уже запертый на ночь. Охрана — кавалергард метался один, по очереди отводя тяжелые кованные створки.

— Где все⁈ — рыкнул Великий князь.

Вытянувшись в струнку, служивый взглянул на караулку. Пройдя быстрым шагом и распахнув дверь, Константин скривился от ядреной смеси перегара и рвоты, висевшей в воздухе. Отставив таз, еще один караульный молча встал по стойке «смирно».

— Кто⁈ — шагнул Константин ближе и сразу узнал бледную физиономию недвижного Миши Дубельта, почти слившуюся цветом с белизной наволочки.

— Как давно? — скрипнул зубами и, не выслушав ответа, выскочил наружу — задыхался. Только и рявкнул, взлетая обратно на лошадь: — Не давать больше. И молчать об этом!

Так сам собой отпал один из вариантов… пожалуй, наилучший в его случае — напиться до положения риз. Но ни обнажать тело, как Ной, ни душу… после увиденного в караулке желания уже не было.

Спешившись у залива и не обращая внимания на дождь… наоборот — запрокинув и подставляя ему лицо, Константин нетерпеливо стянул сапоги и ступил в воду, зарываясь пальцами ног в холодный песок.

Все внутри горело огнем, требуя поступков, действия — он выбрал самое безобидное из возможных — пережидал.

То, что временно сгладило шок и притупило понимание — очарование ее присутствия рядом и первого в его жизни… их жизни поцелуя, ушло еще там.

Реальность осознания наступала слишком быстро. И уже провожая Таис, он вдруг понял ее совратителя. Не оправдал, но по-мужски понял — устоять было практически невозможно.

Они проходили мимо и… нечаянно упав на Большую оранжерею, его взгляд прикипел в двери, которая — он знал, всегда оставалась открытой. И только могучим усилием воли он не замедлил шаг и не подхватил Таис на руки…

Спрашивать имя того, кто не справился с собой — не захотел или не смог, не имело смысла. Понимал уже, что она не скажет. Да и все усилия сейчас нужно было направить на другое. Требовалось понять, что делать дальше.

Вытерев ладонью лицо от, казалось, закипавшей на нем воды, он опять запрокинул его, соображая…

Безусловно, это отец — и услал его, и поторопил венчание. Предъявлять по этому поводу совершенно бессмысленно — все уже сказано и услышано. Император редко менял свои решения, да и менять что-либо в этом случае было уже поздно.

Сейчас Великий князь люто завидовал кавказцам, их дикому обычаю с похищением полюбившейся женщины. Наплевав при этом на весь мир… пускай потом хоть конец света! Пускай дальше вражда, пускай режут друг друга их роды и тейпы, льется кровь невинных — и к чертям все! Лишь бы с ней, лишь бы она — или она, или никто!

Жаль, что он воспитан иначе.

Задыхался сейчас… не хватало воздуха, свободы не хватало! Свободы решать за себя, любить, жить, как хочет…

Чуть снижало накал ситуации отсутствие ревности. Помнил, как люто ревновал ее к Сергею Загорянскому, но сейчас этого не было — верил, что все так, как сказала Таис. Там просто хороший человек… которого он, не задумываясь, вызвал бы. Иного выхода просто не видел, но и этот уже невозможен — тот просто помог.

Смириться? А чем жить тогда — в душащих рамках, в серости эмоций… все-таки постепенно остывал он внутри, чувствуя озноб. Струйки воды ползли по ложбинке позвоночника, стекая в подштанники — впрочем, тоже давно уже мокрые. Оглянувшись на понуро свесившего голову коня, Костя крепко погладил его по шее, шепнув в дернувшееся ухо:

— Прости, братец…

Уже дома, переодевшись в сухое и влив в себя по настоянию Прохора чарку водки, Костя упал на постель. Постарался отрешиться от горечи и отчаяния, вспоминая хорошее: поцелуи и ее всю — искреннюю, открытую, честную во всем и всегда. Перепуганную и потерянную в темном парке, так нуждающуюся в защите — в нем.