Тамара Шатохина – Душа моя (страница 17)

— Марию Львовну тоже кусала змея — черная гадюка, если ты помнишь, я как-то рассказывала. И знаешь… наверное правильно, что мы стараемся найти разумное, рациональное объяснение всей этой чертовщине. Но люди, которые там живут, они верят в мистическую природу всего этого, и я уже не знаю — кто из нас прав? Ведьмы, которым служат змеи или к которым на танках с войны приезжают… они там мужиков друг у дружки выкупают — всерьез. И что-то мне подсказывает, что лучше бы отступиться, раз выкуп взяла, а то — мало ли…? А баба Маня говорила, что после того укуса ее жизнь и пошла под откос — как нашептали. А вот к худу или к добру оно было? Была в этом странность — мужики стали по ней сохнуть — один за одним… Одного она даже полюбила, но сама же и отказалась от своего счастья. Но шанс ей был…

— Ты серьезно? — удивилась я, — только не говори, что и она тоже была ведьмой.

— Если и была, то доброй. А что ты удивляешься? Случаю с Иваном не удивилась, а что змеи непростые — не веришь? Ждали они своего часа, ждали… и станет теперь Михаил мало того, что здоровым, так еще и человеком порядочным. Чего доброго, еще и со способностями… разными. И вот так — разом, возьмет и осознает все свои ошибки, — хмыкнула она.

— Тоже посмеялась бы, да не совсем повод для шуток, пока он там… и так. Я что-то переосмыслила за последнее время… неплохо же жила без него, согласись? Так к худу был его уход или к добру? Только я сама виновата, что не пыталась устроить личную жизнь. Сейчас прислушиваюсь к себе и понимаю — то, что было раньше, давно отболело, а то, что он вот так нагрянул… И тут я уже судить не могу — не знаю, что оно такое — страх смерти? Тот мой ступор в яме не в счет, это было что-то другое, вроде защиты от сумасшествия. А мужчины, они вообще… мыслят немного иначе. Он осмыслил, осознал… полностью осознавал свое медленное, неотвратимое умирание. Рационально, разумно осознал и принял, как неизбежность. Жил с этим. И как это действует на сознание и личность, насколько преодолимо… переносимо вообще? Насколько в таком случае контролируются эмоции? Поступки?

— Ты о том, что совсем простила ему — все? И допускаешь примирение, серьезно? — перестала улыбаться Алёна.

— С ума ты сошла? — протянула я. Неужели мои слова можно было трактовать так?

— Ну, он же пишет — люблю? — настаивала она, внимательно глядя на меня.

— Пишет… там много чего написано. Письмо прощальное, искреннее, ну он и выдохнул в конце — на эмоциях. Спасибо ему за это письмо — я многое поняла. Хотя ты и сама знаешь — даже себя иногда сложно понять, но тут же чувствуется — прорывается в словах и между строк: он не меня любит, он жалеет и тоскует по тому времени, когда все у нас было замечательно, а он был здоров. И хорошо, что сейчас мы с ним мало говорили, а то он понял бы, что сильно ошибается — я не изменилась. Приспособилась — да. А внутри все та же — с радостью таскала бы тапки в зубах. Но уже не ему. А еще — виться вокруг, бежать, встречать, в рот заглядывать… не так это и плохо, если ценят, согласись? Если это желание — даже умереть вместо того, кого любишь, оно взаимно. Готова была на многое, но… — широко улыбнулась я, — в этой шкурке удобнее. А еще мне страшно.

— Страшно, — покивала Алёна, глядя на меня во все глаза.

— Грабли, — объяснила я ей, — на грабли я больше — ни-ни, хватит! Не стану больше никого искать — ни на ночь, ни на жизнь. Но страшно не это, а то, что приди он, как человек, найди правильные слова, скажи все в глаза… вот так же честно, искренне и я уже не уверена… Но и тогда я потянулась бы не к нему, а тоже туда, в наше прошлое. Потому что ничего у меня больше и не было. Дура я? — вырвалось горько, — была и ею осталась.

— Пришел бы нормально, нормально сказал и это был бы уже не он, — качала головой подруга, — дурак — он, а не ты.

— Давай за это… и за его здоровье, — подняла я чашку с чаем. Мы чокнулись чашками.

— Приятного аппетита, — потянулась я за печенькой, — разреши и ты себе одну. И да здравствует моя свобода! Но будет она, только если он выживет.

Глава 12

Я уже не раз думала — кто посылает нам все эти испытания и зачем? Чтобы показать, где раки зимуют? Закалить или сломать, как проржавевшую железку? Или вообще неважно — пойдет как пойдет?

Умер мой брат — не пережил пьяные праздники. Он был на десять лет старше меня. Из-за этой разницы в возрасте, скорее всего, мы и не стали друг другу по-настоящему близки. В детстве он не обижал меня — просто не интересовался малявкой. Иногда мама заставляла его присмотреть за мной и тогда он сажал меня на шкаф. Самостоятельно слезть с него я не могла — высоко, поэтому и сидела там часами, пока он уходил играть с мальчишками. Будто и ничего страшного — еще неизвестно во что бы я могла вляпаться на улице, а так… ну посидела там, поорала, поплакала, уснула. Потом я пошла в школу, а он в армию. Дальше наши пути совсем разошлись. Я уехала учиться, а он женился сразу после армии и тоже уехал в другой город. В этом браке родились дочки, но у его жены вовремя хватило ума схватить их подмышку и бежать куда глаза глядят. Потом она вышла замуж второй раз, а Саня продолжал пить.

Теперь нужно было ехать в родной когда-то город, чтобы заняться похоронами. Мама только выла в трубку, да и так понятно было, что все будет на мне. Анжелу пришлось оставить у Алёны, а я поехала…

Мама выла все время — то громче, то тише. Между… как обычно, требовала денег — чтобы гроб подороже, оркестр, поминки на целую орду. Я не собиралась экономить на всем этом, но… почему-то раздражало. Отбыли как-то… Глядя на человека в гробу, я едва узнавала его и почти ничего не чувствовала. Мы давно уже стали чужими друг другу. Лечиться от алкоголизма он отказался, причем в грубой форме. Кроме того, недавно выяснилось, что родительская квартира им пропита, а мама жила с ним в однушке, доставшейся ему после развода. Ее усилиями квартира все еще была похожа на жилое помещение, но тоже уже не принадлежала ни брату, ни ей. Мне предъявили грамотно составленный документ, который я скрупулезно изучила и поняла, что овчинка не стоит выделки. Это жилище не стоило судов, нервов, потраченного времени и денег.

На второй день после похорон мы освободили жилплощадь, сложив в багажник скромные мамины пожитки. Я везла ее к себе — других вариантов просто не видела. Думалось — уживемся, теперь она посмотрит вокруг и сможет увидеть еще кого-то, кроме Саши.

Пролежав в выделенной ей комнате неделю и почти не выходя оттуда, она наконец встала и потребовала ехать на кладбище и опять организовать поминки для друзей брата и соседей — на девять дней. Я сделала это. Потом было сорок дней… Дальше речь зашла о памятнике. И все бы ничего, но я понимала — что-то идет не так, категорически не так. Это подтвердилось, когда, не умея работать с компьютером сама, мама привлекла к поискам вариантов памятника Анжелу. Увидев растерянное лицо дочки, прячущей от меня глаза, я постаралась разговорить ее и все выяснилось.

Был выбран и заказан вариант мраморной стелы с изображением брата в полный рост, и я надеялась, что теперь мама успокоится, потому что последний долг был отдан ему сторицей. Нет… Все было, как я и представляла себе, как ожидала — вечно скорбное лицо и недовольство. И даже слезы, если мы вдруг позволяли себе засмеяться или просто оживленно заговорить. Ладно — я, но все это стало распространяться на Анжелу. Она отрывала ее от приготовления уроков, придиралась, воспитывала, чего-то требовала… Все шло по сценарию, давно мной просчитанному.

Я была поздним ребенком и не слишком ею желанным — папиной дочкой. Мы рано его лишились. А Сашу мама любила очень сильно… он дарил ей цветы. Не знаю, насколько это было от сердца, но приносил их часто, она говорила мне об этом — хотя бы один прутик с клумбы сорвет с травой вместе, цветущую ветку сломает… Эта трава значила для мамы больше, чем все мои попытки сделать для нее что-то приятное или полезное — купить одежду или оплатить лечение. Любовь не купишь — даже родительскую, и со временем я перестала трепыхаться. Многое в маме стало раздражать, потому что… потому. Быть кошельком для родной матери и люто пьющего брата категорически не хотелось. Не так просто доставались мне эти деньги. И в последние годы я согласилась… приняла ситуацию и тоже внутренне отдалилась, стала почти равнодушна к маме и даже редко вспоминала о ней.

Вся эта нервотрепка длилась с января до конца марта. А потом до меня дошло… Посмотрела как-то на дочку и вдруг очень объемно осознала и обобщила происходящее с нами последнее время… Анжела перестала откровенничать со мной, не тянулась обниматься и даже не заговаривала сама — уходила в свою комнату и затихала там будто пряталась, как маленькая зверушка в норке. Приоритеты… их нужно обозначить вовремя даже для себя, особенно — для себя. И я сняла недалеко от нас небольшую меблированную однушку и перевезла туда маму с вещами. Она сама помогала мне собирать их и казалось, что даже с радостью. На месте попросила… именно попросила, а не потребовала, сменить телевизор и еще постельное белье — светлое на темное.

И я действительно подумала — теперь все сделано правильно, сейчас всем нам станет легче. В этот вечер, оставшись дома одни, первый раз после Нового года мы с Анжелой разожгли камин и сидели перед ним молча, будто совсем без сил. Потом она осторожно поинтересовалась: