Тамара Пимонова – Недотрога (страница 11)

А утром обычные домашние хлопоты, и я оставляю в покое свой рассказ, «где он и она, оба студенты…» Любовь к ним приходит не сразу, но она к ним обязательно придёт. О любви, большой и светлой, и хотелось написать. Что может быть прекрасней? Только после вчерашнего я засомневалась, есть ли она в современном мире? Или только чисто физическое влечение?

Позвонила подруге. Договорились, что я зайду к ней, и мы сходим в театр, который в наши застойные времена называли не иначе, как храмом искусства. Что-то меня начинает преследовать ностальгия по тем временам!

Светлана, как всегда, выглядела прекрасно, «сногсшибательно», как говорит молодёжь. Красивое импортное платье с блёстками, дорогое украшение, кажется, с бриллиантами, но я в этом не разбираюсь, туфельки с перламутром – пик моды. Как ей удаётся на зарплату ассистента так одеваться? На этот вопрос моя подруга не отвечает, только смеётся и прикладывает тонкий палец с перстнем к алым губам.

– Это мой маленький секрет. Ты бы тоже могла приличнее одеваться, если бы не твои принципы. Но, раз не дано, себя не переделаешь. Кстати, что мы идём смотреть?

– Премьера. О чем, пока не знаю, да и по названию не догадаешься. Но не всё ли равно? В этом году первый раз в театр выбралась. Надо новых впечатлений набраться!

– Наберёшься, я тебе обещаю, – и Светлана почему-то усмехнулась.– Правда, даже новые постановки такого авангардного направления наши студенты не смотрят. В театр калачом не заманить. Зачем тратить на это деньги?

Театр стоял как всегда – монументально и величественно. Но ажиотажа около кассы не было, и лишнего билетика никто не спрашивал. В фойе чинно прохаживались редкие пожилые пары. Царила обстановка уныния и упадка.

К началу спектакля небольшая горстка людей разместилась в первых рядах партера. Когда вышли актеры, было видно, что у них нет особого желаний показывать нам пьесу. Но работа есть работа. И свои деньги отработать надо.

На сцене – лохмотья, скелеты и качели. Идут лысые люди (в резиновых шапочках). Их цель найти для молодой девочки, чьей-то дочери, пару для размножения. Опять раздевание и откровенный натурализм. Я уже не удивляюсь. Театр, наверное, тоже перешёл на хозрасчет, им, как и всем сейчас, деньги нужны. Что же, долой одежду, долой стыд! Смотрите, наслаждайтесь! Вы не знаете, как размножаются люди? Пожалуйста, просветитесь! Качели туда – качели сюда. Пожрал от пуза – бабу ему подавай! Первобытная истина в новом свете… Почему так тошно от неё?

Когда вышли из театра, Света ехидно заметила:

–Ну что, впечатлений набралась? Есть о чём поразмыслить?

У меня не было сил отвечать. Я безнадёжно махнула рукой, и мы расстались. В душе – мрак. И что будет с моими положительными героями? Он и она. Влюбляются, пишут друг другу записки, через несколько дней назначают свидание при луне, а еще через несколько дней целуются. Нет, таких героев в современном мире не сыскать. Вымерли, как мамонты. Всё это выдумка писателя, которого я сама в себе придумала. Но мои грустные мысли прервал грубый окрик:

–Ну ты, старуха, глаза повылазили, что ли, куда прёшь?

Я испугалась, съёжилась вся и невольно втянула голову в плечи. Двое, он и она, в норковых шапках, в дорогих кооперативных куртках, с сигаретами в зубах, повиснув друг на друге, шли по аллее. Речь их состояла сплошь из жаргона и мата. Я посторонилась, пропустив их. Как же мне до боли в сердце захотелось домой! К маме и папе. Подальше от современной молодежи и её проблем. Одним махом взлетела на третий этаж, не обращая внимание на прильнувшую друг к другу пару в подъезде. Мои старики уже спали. Тихонько пробралась к себе в комнату. Хочется отвлечься. Включаю "ящик". Программа "Время" кончилась. Идёт какой-то фильм. Отупело смотрю на экран. Сначала ничего не понимаю, потом догадываюсь, что фильм о любви. Он и она. Долго не виделись. Целуются. Потом… Господи, да за что же это? Если я старая дева, то думаете, не знаю, откуда берутся дети? Знаю я, знаю! И не хочу этого видеть! Со злостью выключила телевизор. Забираюсь в холодную постель. Закрываю глаза. Вот представляю – он и она. Красивые, как на картинке. Он с нежностью смотрит на неё, боясь дотронуться до щеки, руки и губ. Что-то шепчет на ушко… Да не бывает так, не бывает!

Вдруг чьи-то потные руки до боли сжимают меня. Вот чьё-то тяжёлое сопение рядом… Нет – не хочу!

Я больше не хожу в кино, в театр, не смотрю телевизор, не читаю журналов. В нашей палате неврологического отделения светло, чисто и уютно. В окошко виднеется весеннее небо, в комнату заглядывает весёлое солнышко. Мне никто не мешает писать рассказ. От руки.

Он и она. Оба студенты. Живут в общежитии, но на разных этажах. Каждое утро он приносит к её двери охапку полевых цветов. Ходит за ней, как тень. Через несколько дней решается её поцеловать, за что получает пощёчину. Мирятся. Она милостиво разрешает взять себя за мизинчик. Через неделю или две он признается ей в любви, заикаясь и краснея при этом. Клянется любить до конца дней своих. Она даёт ему испытательный срок. И всё заканчивается маршем Мендельсона…

Я не успеваю дописать. Легкий стук в дверь. Открываю – у порога охапка жёлтых, как весеннее солнышко, одуванчиков. (1990 год)

ПОЗОВИТЕ МАМУ!

Приступ начался внезапно, когда дома был только старший брат. Люся, худенькая девочка лет девяти, с большими испуганными глазами, схватилась за правый бок и застонала. Брат, мастеривший что-то в углу комнаты, не обратил на неё никакого внимания. Тогда Люся позвала его:

– Миш, а Миш плохо мне что-то.

– Вечно ты, Люська, притворяешься, надоело уже твоё нытьё. Что там у тебя ещё? – спросил брат, обернувшись к ней. А когда увидел её бледное, перекошенное от боли лицо, испугался, подбежал к сестре:

– Тебе, правда, плохо? Подожди, я сейчас. Ложись, я побегу "скорую" вызову.

Он уложил сестру на диван и, накинув на плечи старенькую курточку, побежал к соседям.

Люся лежала в полузабытье. Вдруг ей почудилось, что к ней приблизилось мамино лицо, родное, доброе, а главное, красивое, не такое как вчера.

– Мама, – прошептала девочка и хотела дотронуться до этого лица. Но рука её повисла в пустоте. Она открыла глаза и увидела тот беспорядок в доме, который остаётся обычно после маминых посещений.

– Как же неуютно у нас, – подумала девочка и опять закрыла глаза.

Люся не помнила, как её увезли в больницу. Очнулась только в операционной, когда кто-то заботливо и ласково спросил:

– Как ты себя чувствуешь, деточка?

Ей послышался голос мамы. Она повернула голову и увидела маску и белый колпак.

– Где я?

– Не бойся, всё страшное позади, – голос убаюкивал и успокаивал одновременно, – у тебя был приступ аппендицита, пришлось срочно удалять. Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо. Только спать хочется. Позовите маму!

– А ты закрывай глазки и спи. А за мамой мы уже послали.

Из операционной Люсю привезли в палату, где лежали женщины разных возрастов (в их небольшом провинциальном городке в 60-десятые годы прошлого столетия в больнице не было специального хирургического отделения для детей). В палатах на шесть человек часто встречались люди, раньше знавшие или видевшие друг друга на улицах. Когда Люсю положили на кровать, она поймала сочувствующие взгляды женщин. Но девочка не переносила жалости и поэтому отвернулась. На стенке заметила потёки от воды. Люся внимательно всматривалась в них и вдруг отчётливо увидела мамин профиль. Сердце заколотилось часто – часто, глаза защипало, и слёзы, так долго сдерживаемые, покатились сами собой. Люся плакала сначала беззвучно, потом начала всхлипывать. К ней подошла одна из женщин, дотронулась до плеча:

– Что с тобой, милая? Тебе больно? Потерпи, касатик, всё пройдёт. А где же твоя мама?

Люся вздрогнула, вытерла рукой слёзы и, не принимая жалости, отрезала:

–Вас это не касается! Она, может, в командировке!

– Да ты не сердись, – женщина погладила девочку по голове и отошла.

Люся вся съёжилась от прикосновения мягкой ладони. Мама давно не гладила её по голове. Давно не разговаривала с ней ласково. Где она сейчас? Знает ли, что дочь её в больнице? И от этих мыслей стало ещё тяжелее, а слёзы всё катились по щекам, не давая облегчения.

Через некоторое время в палату вошла пожилая женщина. Она внимательно осмотрела все кровати и, увидев Люсю, бросилась к ней:

– Девочка моя, как же это так? Я только что узнала, Миша мне сообщил. – Бабушка, – тихо, без особой радости, сказала Люся, – мама где?

Бабушка отвернулась, смахнула украдкой слезинки… Она не знала, почему, вкладывая в дочь все библейские заповеди, получила такое "сокровище".

–Придёт, обязательно придёт. Как ты себя чувствуешь, дитятко? Я вот тебе лимончик принесла, хочешь, губки смочу?

– Ты лучше разыщи маму…

– А Миша тебе привет передаёт, испугался за тебя, родименький. Всё так неожиданно случилось, хорошо хоть "скорую" догадался вызвать.

Люся внимательно смотрела на бабушку своими большими светлыми глазами, но взгляд этот был отсутствующим. Она не слышала, о чём говорила бабушка. Ей вспомнилось, как прибежала на её отчаянный крик мама, когда в шесть лет пришлось вскрывать нарыв на ноге, вспомнилось её тревожное лицо, мягкие руки. Неужели не прибежит сегодня? Бабушка ушла, и Люся краем уха услышала, о чём шепчутся соседки: