Тамара Михеева – Школа дорог и мостов (страница 64)

– Я подняла реку, и ее солдаты утонули, – сказала Джалар.

– Я спасла Семь островов от проклятия, – поднялась на ноги Уна.

– Я командовала армией, мы победили урфов, которых много лет боялись цари Альтиды, – проговорила Лита, глядя в глаза Джалар.

– Мне служит Джангли, – улыбнулась Тайрин, – один из самых могущественных бьюи моего мира. Сейчас у него, похоже, не получается сюда прорваться, а может, просто дрыхнет где-нибудь, но вот этот дождь мне порядком надоел, и я готова затанцевать его до смерти, девочки.

– Я ничего такого не сделала, – сказала Мия, – но старуха сама говорила мне, что я всю жизнь буду латать дыры этого мира. И я готова их латать.

– Вечно вы не даете мне спать, – проворчала Кьяра и открыла глаза. – Напомните, почему мы всё еще здесь.

– Потому что у меня отняли бубен, – сказала Джалар. – Я забыла, что дело не в нем.

Мия улыбнулась:

– Сейчас вспомнила?

– Да. Это моя земля, мой дом.

Джалар повернулась лицом к земляной стене, положила на нее обе ладони.

– Держитесь крепче.

Она прижалась лбом к земле, которая ее взрастила, и мысленно ударила в бубен. Гул прокатился по Дому Рыси, перелился через Край и выплеснулся в озеро Далеко.

И в это самое время белоголовый орлан сорвался с карниза западной башни, что-то прокричал и скрылся за облаками. Саша побледнела и повернулась к Алехину. Кир схватил ее за руку.

– Только если вы и правда готовы, – проговорил Алехин.

– Готовы, готовы, – уверил его Кир.

– В этот раз все по-другому. Это может быть опасно!

– Да давайте уже! – не выдержала Саша. – Вдруг времени совсем не осталось?

Алехин на крик не рассердился. Кивнул и открыл дверь. В лицо им пахнул свежий ветер – влажный, лесной, чистый.

Прясть

Их встретили дула ружей – черные зрачки, уставившиеся по два в каждую. Джалар заметила, как побледнела Тайрин, услышала, как вскрикнула Лита. И тут же у нее самой перехватило дыхание: двое солдат держали под прицелом Харзу. Он был связан и избит – через все его красивое лицо разливался лиловый кровоподтек, бровь рассекла рана. Его поставили на колени, а дула ружей уперли между лопаток. Но голову он держал высоко и, когда поймал взгляд Джалар, попытался улыбнуться разбитыми губами.

– Вижу, вы готовы, – раздался каркающий голос Нави. – Пробудились наконец-то, осознали свою силу. Что ж… теперь мы с вами славно попрядем.

Девочки сдвинулись ближе, встали плечом к плечу, будто каждая хотела закрыть другую. «Мия и Уна совсем еще юные», – подумала Джалар.

– Ну-ну, – усмехнулась Навь, – не стоит драматизировать. Все, что мне нужно, – это нить вечности, которую мы наконец вытащим из хаоса. Место тут самое подходящее, это будет нетрудно, вы же стали такими дружными, как я погляжу.

– А тебе и завидно? – выкрикнула Кьяра, и Джалар опять поразилась ее бесстрашию.

Навь расхохоталась.

– О, Кьяра Дронвахла, – сказала она, отсмеявшись и вытерев слезы. – Тебе бы править миром! Жаль, что ты всего лишь след короля, а не его законная дочь.

Лицо Кьяры вспыхнуло, но, к удивлению всех, она промолчала.

– Зато в награду за вашу работу я обещаю отпустить этого отважного мальчика, – она кивнула в сторону Харзы. – Поверьте, он достаточно настрадался.

Лита прикрыла глаза.

– Погодите, – пробормотала Кьяра. – Этого не может быть. – И она крикнула уже во весь голос Нави: – Зачем тебе вечность? Ты же сама говорила мне, что твой распрекрасный Семипрях подарил тебе бессмертие!

Лицо у Нави перекосилось от ярости и презрения.

– Да! Только ты все испортила! Нарушила договор, украла мою силу, сожгла мой храм!

– Не трогала я твой храм!

– Это не важно, – резко успокоилась, стала насмешливой Навь. – Ты должна мне, Кьяра Дронвахла, целую вечность должна. И они все – тоже! Каждая из вас только и делала, что крушила заведенный мною порядок, основы нашего мира. Пришло время расплаты. Прядите! – гаркнула она так, что девочки отшатнулись.

Они не смотрели друг на друга, но все равно видели.

– Нельзя этого делать, – прошептала Уна. – Нельзя давать ей в руки ключи от вечности!

– У них ружья и Харза, что мы можем? – пробормотала Тайрин.

– Спрясть свою, – распахнула глаза Лита.

И Джалар поняла, что она права, – это единственный выход.

Мия и Кьяра кивнули.

– Нам нужна нить, чтобы залатать свой мир, – сказала Мия. – Ее мы и спрядем.

– Но как…

– Просто делайте свое дело, пряхи, – процедила сквозь зубы Кьяра. – Делайте свое дело.

Джалар кивнула. Иногда это и правда единственный способ преодолеть невыносимое – просто хорошо делать свое дело.

Со спины к ним подошли солдаты и стали толкать ружьями, сгоняя к берегу озера. Это был высокий берег, летом он весь покрывался белым клевером и подорожником, а сейчас на нем только-только проклюнулась мать-и-мачеха. Они остановились перед самым обрывом, под соснами, и темная вода Щучьего озера глянцево блестела под вечереющим небом.

Уна прислушалась.

Край грохотал тысячью тысяч слов. В них не было стройности, они клубились, сталкивались друг с другом, взрывались и прятались – и Уна не могла разобрать, где начало и есть ли конец, где верх, где низ, где свет, а где тьма, где кончается одно и начинается другое. И в этом хаосе не было добра – и зла тоже не было, потому что не было жизни. Слова вспыхивали серебряными искрами – таким бывает ее северное море весной, и Уна эту искру ухватила, потянула, руки ее вспомнили, как это делать, ведь дни на острове Птичка, прожитые с Патой, когда пряли нити из козьей шерсти, света и историй, стали ею – ее умением, ее даром. Она тянула искры своих воспоминаний о бабушке и о любви к ней, и серебряные искры спрядались в нить. Нить была легкой и непрочной, она была так хрупка и тонка, что, казалось, вот-вот порвется, лопнет, не выдержав движения. И тогда Уна обернулась.

Рядом с ней стояла Лита. Она сосредоточенно смотрела перед собой, а ее чуткие крепкие руки повитухи безостановочно двигались – они тоже пряли невидимую нить. И эта нить – золото и медь – сплеталась с серебром Уны, усиливая его. Уна глянула в другую сторону – там стояла Джалар, и перед ней клубился сизый туман с красными всполохами. Джалар протянула к нему руку, и Уна поняла, что нить у той будет прочной и ровной, цвета спелой брусники, она сможет вобрать в себя все слова этого мира, говорящие со всеми и с каждым – о своем.

Уна пряла и чувствовала нити других прях. Кьяра пряла океан, а Мия – дорогу сквозь все миры, Тайрин населяла эти миры разными существами, такими разными и такими похожими…

«Любовь, – думала Уна, – все дело в любви». Она пыталась отыскать ее в своем сердце, как отыскала однажды прощение для Семи островов, но она не знала Анилу, ничего не знала о ней и ее мире…

И вдруг Лита начала петь, выстраивая хаос слов в стройность песни:

Я тянула нить из кромешной тьмы, Я пряла из звезд тонкий нежный свет. И спряла я жизнь, ту, где я и ты, И спряла я путь, тот, что даст ответ.

И песня отозвалась в Уне, будто распахнула самый дальний, самый заветный тайник, и она подхватила:

Были в нити моей И боль, и тоска. Были в нити моей И любовь, и мечта. А еще твой голос и твоя рука — Посмотри на меня, посмотри на меня.

Ранняя луна плавала в озере, пойманная сетями травинок. Тайрин смотрела на нее и пела перевалу Чок, пела Санди, пела своей семье. И тем, кто стоял сейчас рядом с ней на берегу.

Они пели уже все вместе. И ни одна не сбилась, не сфальшивила, хотя никто никогда не слышал еще этой песни, она рождалась прямо в это самое мгновение и была таинством, о котором они даже не ведали, но которое сохранится в веках.