Тамара Михеева – Лита (страница 36)
– Очень! – ответила Лита, не успев подумать, зачем ей это надо.
Погибший город
Город был разрушен давно и весь порос молодым лесом. Еще угадывались стены домов, обвалившиеся колодцы, дороги. Еще величественно возвышался над зарослями храм с колоннадой и широкой лестницей.
– Чей это храм? – спросила Лита почему-то шепотом.
– Никто не помнит. Этот город погиб самым последним в Войне четырех, но память людей погибла еще быстрее, чем она закончилась. Просто Храм. Мне кажется, здесь можно поговорить с любым богом.
– Значит, это храм Всех богов? – усмехнулся Харза и посмотрел на Литу, будто напоминая, куда они на самом деле шли.
– Выходит, что так.
Лита не удержалась, поднялась по лестнице. Харза и Лангур остались внизу, разглядывали заржавевший меч, воткнутый в землю почти по самую рукоятку, пытались его достать.
Двери храма сгнили, осыпались трухой. Лита постояла на пороге, оглянулась, заметила, что Лангур присматривает за ней, и, успокоенная этим, вошла. Сумеречный свет большого зала; колонны, уходящие ввысь, как огромные деревья; танцующая в солнечных полосах пыль; где-то вспорхнула птица – наверное, их множество гнездится под этой частично обрушившейся крышей теперь… Именно по высоте крыши и белым гладким колоннам Лита поняла, что когда-то храм принадлежал Тимиреру, ведь у Айрус все внутри было бы покрыто затейливой резьбой, у Рала – золотом и всюду стояли бы каменные чаши для огня, а у Геты не было бы такой высокой крыши. Лита усмехнулась сама себе: Пенелас была бы ею довольна, ее уроки она усвоила.
Лита подошла к алтарю, разглядела оставленный около него бронзовый черпак для вина, палочку, чтобы мешать огонь, нож. На алтаре с удивлением увидела хлебные крошки и горсть лесных орехов. Все остальное исчезло, сгинуло, пропало. Безжалостное время, глупые люди, что позволили разрушить такую красоту…
Она вспомнила битву с урфами, вспомнила, как стояла и не могла броситься в драку, будто битва была чем-то цельным, тем, что началось без нее и без нее закончится, тем, что ей не принадлежало. Она боялась быть убитой, но хотела драться, хотела победить урфов. Вдруг ей показалось, что за колоннами мелькнула какая-то тень. Стало не по себе. Лита негромко сказала:
– Кто здесь?
Но никто не отозвался – ни шагов, ни шороха. Тогда Лита встала перед алтарем на колени, сложила руки, прошептала:
– Бог мой Тимирер, отец всем ветрам, облакам и птицам! Я, Литари Артемис Флон Аскера, стою на коленях в храме твоем и прошу тебя, моего покровителя: дай мне сил и мужества одолеть урфов. Это не мои деревни, не моя война, но я не могу уйти и забыть о них, обо всех этих людях, о малыше Риу, о Лангуре. – Она споткнулась о его имя, будто о камень на ровной дороге, но тут же продолжила: – Я должна придумать, как им помочь. Помоги мне, Тимирер!
Бог Тимирер молчал. Он не отправил ей знамение с птицей или дуновением ветра, но Лита услышала шаги Лангура и поднялась с колен. Вот он – единственный знак, который могут послать ей боги. Она хочет, чтобы Лангур жил. Жил в мире, без страха. Чтобы его детей, когда они родятся, не съели на обед чудовища в ралутовых масках.
Потом они еще побродили между развалин города, искали оружие, брошенное со времен Войны четырех городов, нашли три хороших, хоть и заржавевших меча и один сломанный арбалет. Лита начала читать наизусть «Сказание о Гиоре и его братьях», которое наставница Карисас заставляла ее учить на уроках риторики:
Она замолчала, а Харза хмыкнул:
– Не знал, что ты у нас заправский бард.
– Наверное, это и был Каменный город… – не стала отвечать на его шутку Лита. – Он был очень красивым, здесь жили ученые и поэты. Жалко, что вот так…
Она не договорила. Лангур молча кивнул в ответ.
Урфы пришли через четыре дня. Деревня только-только зализала свои раны: нашли новое убежище для матерей с маленькими детьми в лесу, наточили топоры, серпы и мечи, оставшиеся в деревне от старой войны. Лита приняла роды еще у одной женщины, той, что пряталась тогда в пещере, и все опять прошло хорошо. Мать попросила Литу дать новорожденной девочке имя, и Лита, подумав немного, выдавила из себя: «Флон».
– О, на старом наречии это означает «спасенная»! – обрадовалась мать. – Это хорошее имя, счастливое. Спасибо, Лита!
Лита не ответила. Закусила губу и стала поспешно отмывать руки. Маленькая Флон причмокивала у материнской груди.
Тут и прибежал Харза. Он охотился в лесу и видел отряд урфов, идущий к деревне. Лита велела ему сообщить Лангуру и Тауре, а сама помогла женщине с новорожденной уйти в лесное убежище. Потом она вернулась в деревню. Внутри нее бился какой-то горячий комок: «Флон, Флон, Флон. Спасенная, спасенная».
Они напали первыми – в этом было их преимущество: урфы растерялись и сопротивлялись плохо. Лита сражалась длинным ножом, который подарил ей вчера брат Ивки, Сулган. Он был сейчас рядом, будто страховал. Лита дралась плохо, больше уворачивалась от ударов, чем била сама. В горячке битвы она сорвала с лица одного урфа маску, он взвыл и сам кинулся на ее нож. Ошарашенная Лита смотрела, как он умирает, – страшный урф оказался обычным человеком, на вид он был не старше Лангура. У него были красивые глаза цвета высохших водорослей и высокий лоб. Зачем он пришел сюда – убивать и грабить? Есть ли у него семья? «Может, у него не было выбора, как не было его у меня?» – подумала Лита, но тут закричал Лангур, рядом с ее ногой опустился тяжелый урфов топор, и она снова бросилась в драку, смутно понимая, что нет, у нее был выбор: доплыть на лодке Первого совета до мыса Мулф, жить при дворе короля Лавнии, не уходить в леса, не драться за эту деревню – или уйти так далеко, где никому нет до нее дела, не вмешиваться в дела Лесного предела или дать им самим сражаться с урфами, победить или погибнуть. Она думала, какой выбор был у них всех, кто бился сейчас вместе с ней и против нее. Она видела краем глаза Бьяфу и Харзу, она слышала дикий крик Лангура, она увернулась от удара одного урфа и всадила нож в бок другому. И получалось, что именно у жителей Лесного предела, только у них, выбора не было. «А я пришла и вручила его им, заставила выбирать: умирать или сражаться. И поэтому я должна быть с ними, какую бы судьбу ни уготовили им боги».
Вдруг Сулган упал и больше не шевелился. Вот только что он был жив, хмурил белесые брови, даря ей нож, шмыгал носом, шутил с Лангуром. Одна секунда, один взмах топора – и нет его, нет всей его жизни. Бессонных ночей его матери, гордости его отца, когда он впервые смог расколоть топором бревно или подстрелить лесного зверя, нет перепалок с младшей сестрой, нет ласковых взглядов тайком на ту, что станет потом его женой, нет и никогда уже не будет их будущих детей… Лита присела, закрыла ему глаза, ощущая вокруг себя странную пустоту.
Смерть – мгновенна, молниеносна и окончательна. Много-много дней ребенок растет в чреве матери, идет трудной дорогой с Верхних лугов на землю, долго-долго учится ходить, говорить, овладевает мастерством. Сколько мечтаний, решений, слов, сколько планов! – и все это обрывает один короткий-короткий миг. И ничего уже не изменить, не поправить.
– Лита! – заорал совсем рядом с ней Лангур, Лита выпрямилась и едва успела увернуться от урфова топора.
Битва окончилась быстро, урфы впервые бежали. Жители Тауры не стали их преследовать: они подбирали раненых и копали могилы. Литу тошнило от усталости и запаха крови. Она не понимала, как выжила. Руки ее по локоть были в чем-то темном и липком. Перед глазами снова всплыло лицо того урфа, с которого она сорвала маску. Почему он решил убить себя? Неужели маска – важнее жизни? Еще она потеряла браслет, который ей подарил отец на прощание, – знак возвращения. Стало очень жалко и обидно.
Подошел Лангур.
– Ты ранена?
– Нет. Не знаю. У меня все болит, я никогда в жизни столько не махала руками.
Он улыбнулся.
– Ты хорошо дерешься, Лита. Ты верткая и быстрая. Но ты слишком слаба, чтобы быть в самой гуще битвы.
– Ваши женщины тоже дерутся.
– Им не привыкать к тяжелой работе.
– Я тоже привыкну.
Он посмотрел на нее и улыбнулся, совсем чуть-чуть, будто не смел больше.
– Тебе не надо к этому привыкать.
– Почему это?
– Ты совсем молодая, и ты женщина, и…
– Ваши женщины дерутся, как волчицы!