Тала Тоцка – Неверный (страница 51)

Ужинать Демид отказывается, и я завариваю чай пока кофемашина справляется с кофе для Ольшанского. Когда зову всех к столу, в кухню сначала въезжает грузовик, набитый мягкими игрушками. Сверху сидит Майя, которую придерживает идущий за ней Демид.

— У тебя тут миленько, — он обводит глазами кухню.

— Садись, — указываю на стул, сама снимаю дочку с грузовика. — Как ты запомнил вообще, что я говорила?

— Это было очень прикольно, — отвечает Демид, усаживаясь за стол. — Я никогда не думал, что маленькие девочки могут мечтать о грузовиках.

— А о чем по-твоему они должны мечтать? — ставлю перед ним чашку с кофе. Себе и Майе наливаю чай. Ольшанский задумчиво скребет подбородок.

— Не знаю… Ну, о куклах, принцессах, кукольных домиках.

— У меня есть, — дочка оживляется и готовится спрыгнуть со стула, — пойдем покажу!

— Подожди, моя прелесть, сейчас дядя Демид выпьет кофе и облазит с тобой все кукольные домики, — обещает Демид.

Хочется сказать, что ему пора подумать о семье и детях, но вовремя прикусываю язык. Не хочется быть бестактной. Мы не настолько близки с Демидом, чтобы он рассказывал мне о своих взаимоотношениях с женщинами. А то, что я знаю, к отцовству его точно не приближает.

Но просто сделать комплимент себе позволяю.

— Ты будешь очень хорошим отцом, — говорю, наблюдая, как он наливает кофе в блюдечко и дает малышке на него подуть. — У тебя океан терпения.

— Она просто очень милая, — серьезно отвечает Демид.

Весь вечер он играет с Майей, а я теряюсь в догадках. Не то, что я ему не рада, но Ольшанский явно летел через полстраны не для того, чтобы поболтать или поиграть с ребенком. Он слишком для этого занят. И еще, готова спорить, когда я ему звонила он уже как минимум подъезжал к аэропорту. Так что спонтанный перелет тоже исключен.

К тому моменту пока дочку пора укладывать, извожу себя догадками. Майюша слишком взбудоражена и заведена, время на укладывание растягивается вдвое.

Наконец она засыпает, и я выхожу из детской. Демид сидит на диване в гостиной, смотрит в телефон.

— О чем ты хотел поговорить? — спрашиваю без перехода, и он уважительно наклоняет голову.

— Что мне в тебе нравится, так это твоя прямолинейность, сестренка, — Демид хлопает по дивану рядом. — Садись.

Но я не могу, тревога поднимается напряженной волной, подкатывается к горлу комом. Встаю напротив и вперяю прямой взгляд в черные айдаровские глаза.

— Скажи, Демид, ты приехал из-за Амира? Все плохо?

Он молчит совсем недолго, покусывает нижнюю губу, а затем кивает.

— Да.

— Болезнь прохлопали. Сейчас она прогрессирует, времени на раскачку особо нет. Айдаров сразу сказал, что будут делать пересадку, но подходящего донора пока не нашли, — Демид говорит ровным спокойным тоном, а у меня перед глазами оживают все кошмары.

Моя малышка лежит на больничной кровати с закрытыми глазами, опутанная трубками и проводами. Растираю глаза ладонями, прогоняя видение, но оно никуда не исчезает.

Я предложила Ольшанскому перебраться на кухню, под предлогом, что можно еще выпить кофе и заодно не мешать Майюше. На самом деле мне надо было чем-то срочно себя занять. Тем же завариванием чая, потому что Демид признался, что от кофе его уже ведет.

Он сразу уселся за стол, а я принялась метаться по кухне — включила чайник, ополоснула заварник, достала коробку с чаем. Не хотелось показывать, как трясутся руки, но чай все равно рассыпался, и вода пролилась мимо заварника.

Демид тактично сделал вид, что ничего не заметил. Достал телефон и с преувеличенным вниманием принялся отвечать на сообщения. Я была и благодарна ему, что дает возможность прийти в себя, и злилась, что не оставляет в покое.

Как будто мне мало собственной совести.

Как будто я и так об этом не думаю. Двадцать четыре на семь.

Но с совестью оказалось намного легче договариваться, она хотя бы не умеет смотреть так, будто видит меня насквозь. И говорить не умеет таким тоном, от которого я в прямом смысле сгораю от стыда.

И это злит, потому что…

Потому что я ничего им не должна. Потому что мой ребенок для Рустама умер еще тогда, больше двух лет назад. Потому что меня до сих пор бросает в дрожь когда я вспоминаю нашу встречу с Лизой в больнице.

Потому что… Потому что это все чушь собачья.

На самом деле у меня нет ни единого аргумента, который дотягивал бы до настоящего оправдания. Все они меркнут, съеживаются и исчезают, стоит представить на месте Амира мою девочку. Мою Майюшу.

Если бы они еще не были так похожи!..

Все эти мысли вихрем проносятся в голове, иссушивая мою и без того истерзанную душу. Я разливаю чай, сажусь за стол. Демид откладывает телефон и начинает говорить.

Он не просит. Не уговаривает. Не убеждает. Он просто рассказывает, без эмоций и подробностей, но мое воспаленное воображение прекрасно справляется без этих деталей.

Ольшанский замолкает, и я тоже молчу, уставившись на чашку с остывающим чаем. Никогда еще на моей кухне не зависала такая гнетущая, оглушающая тишина. И никогда еще на меня не смотрели с таким ожиданием.

— Что ты хочешь от меня, Демид? — не выдерживаю первая, выдавливаю из себя через силу и опускаю глаза.

— Я? Ничего, — он уверенно качает головой, — абсолютно.

— Тогда зачем ты прилетел? И зачем мне все это рассказываешь?

— Я не летел. Я приехал на машине. И ты слишком умная девочка, чтобы задавать такие идиотские вопросы, Соня, — он поднимается, и я поднимаюсь следом.

— Что ты называешь идиотскими вопросами, Демид? — вспыхиваю как спичка. — Да что ты вообще понимаешь…

— Мы все сдали кровь на совместимость, — перебивает он меня довольно бесцеремонно. — Каждый из нас для Амира неполностью совместимый донор, но все эти несовпадения являются критично значительными.

— Что это значит? — мой перевозбужденный мозг отказывается воспринимать информацию.

— Это значит, вероятность того, что костный мозг успешно приживется, ниже критичного. Мы не можем позволить себе рисковать.

— А ты…ты тоже? — пересиливаю себя и поднимаю глаза. Встречаюсь глазами с Демидом и отшатываюсь, глядя как по-айдаровски они сейчас полыхают. — Ты тоже сдавал кровь?

— Конечно, — он смотрит на меня не мигая.

— Не смотря на то, что ненавидишь Айдаровых?

— Я не воюю с детьми, Соня, — отвечает Демид, и я проваливаюсь ниже пробитого только что на его глазах дна. А я, получается, воюю…

— А как же Дамир?

— Он не подходит, — ответ звучит достаточно резко, я удивленно моргаю.

— Странно. Почему? Они же с Амиром практически родные братья, только матери разные? — переспрашиваю неверяще, и добавляю: — Точно так как и моя Майя.

Демид ничего не отвечает, продолжает сверлить взглядом. А для меня эта игра в молчанку становится просто невыносимой.

— Значит, ты приехал за Майей? — зеркалю его сверлящий взгляд, но Ольшанского таким пробить сложно.

— Я приехал, чтобы рассказать тебе о том, что есть один смертельно больной ребенок, которому ты можешь спасти жизнь. И все. Дальше решай сама, — он разворачивается и идет в прихожую. Тащусь за ним, с трудом переставляя ноги.

Уже в дверях Демид оборачивается и говорит, глядя мимо меня:

— Я завтра утром выезжаю. Если хочешь, поехали со мной. Нет, значит нет.

Понимаю, что не могу его отпустить, и лихорадочно ищу компромисс.

— Давай я здесь сделаю анализ, и если Майя подойдет, я сама ее привезу, — заглядываю в глаза Демиду, но он отрицательно качает головой.

— Это все время, Соня. Там все готово для экспресс-анализа, который будет готов через несколько часов. Но ты конечно же делай, как считаешь нужным.

— Подожди, — хватаю его за локоть, и когда он оборачивается, мучительно шепчу, прикрывая глаза: — Я не представляю, как снова ее увижу, Демид…

— Кого, Лизу? — уточняет он, отнимает мою руку и на миг задерживает в ладони. — Она сбежала, Соня. Бросила ребенка, чтобы не возиться с ним по больницам. Разве я стал бы просить у тебя невозможного?

Так что, значит, он все-таки просит?..

Демид выходит на площадку и говорит как будто в никуда:

— Завтра в восемь сорок пять я буду ждать у подъезда. Жду пятнадцать минут и ровно в девять уезжаю. Решение за тобой, Соня.