Тала Тоцка – Игры мажоров. Хочу играть в тебя (страница 4)

Слезы подступают к глазам, поспешно отворачиваюсь, чтобы никто не заметил.

Я совсем сошла с ума? С чего я решила, что он станет связываться с Коннором? Никите на меня наплевать, он как может это демонстрирует, так что Коннор это только моя проблема.

Я уже обращалась к куратору, он обещал, что начальник охраны с ним поговорит. Судя по тому, что ничего не поменялось, разговора не было. Или не было толку.

В любом случае просто так это оставлять нельзя. В стране есть законы, есть полиция, есть власть. Если нужно, пойду к ректору, кто-то же должен гарантировать студентам безопасность.

Коннор отлипает от стойки и кладет руку на вздыбленный пах.

— У меня на тебя встает, как только я тебя вижу, — его грудная клетка, обтянутая трикотажной тканью, вздымается и опадает. Это не человек, это механизм, который работает на инстинктах.

Он отходит от стойки, идет к столику, за которым сидят три девушки. Коннор на ходу задевает одну из них за высокий хвост и хмуро бросает:

— Пойдем.

Она вздрагивает, на миг вжимает голову в плечи, но поднимается и идет следом за громилой. В разных концах зала из-за столиков встают парни и тоже идут к выходу. Может быть, они просто выходят? Но почему тогда оставляют недоеденную еду и тарелки?

У нас все за собой убирают.

Внутри появляется странное, ноющее чувство. Внутренности превращаются в ледяной ком. Я не знаю эту девушку, но почему интуиция подсказывает, что сейчас произойдет что-то ужасное?

Может, потому что в зале воцарилась непонятная тишина? Выходит, не только мне показалось, что парни с Коннором?

Я насчитала четверых, вместе с ним пять. И... Что это значит?

Смотрю на Оливку, она тоже таращится на входную дверь. Затем прячет глаза. Что-то знает или просто догадывается, как я?

Распахивается дверь и появляется Коннор. Один, без девушки, и мне хочется выдохнуть с облегчением. Но почему-то ледяной ком никуда не девается.

Оцепенение в зале проходит, очередь снова двигается. Выполняю механические действия, кусаю губы, как тут возвращается один из четырех парней и садится за свой стол.

Они все возвращаются с разным интервалом, а потом в проеме двери появляется та девушка. Ее волосы мокрые и стянуты в хвост, но смотреть на ее лицо страшно.

Покрасневшие глаза с лопнувшими сосудами. Лицо тоже неестественно красное, распухшие губы приоткрыты, она глубоко дышит. Такое ощущение, что ее душили.

Из пятерки, включая Коннора, на девушку никто не смотрит. Она медленно подходит к столу, садится на свое место. Ее подруги бледные, тоже отводят глаза, как впрочем и все присутствующие в зале. Делают вид, будто ничего не произошло.

Девушка начинает есть, но не успевает поднести вилку ко рту, как ее начинают сотрясать спазмы. Она скручивается на стуле и ее рвет прямо на пол.

Переглядываемся с Оливкой, я вижу в ее глазах настоящий ужас. Отстраненно думаю о том, что видит моя подруга. Шокировано окидываю зал и натыкаюсь на холодный взгляд.

Топольский смотрит в упор, но стоит нам встретиться глазами, отворачивается. Поднимается, ногой задвигает стул. За ним встают его спутники, и парни втроем выходят из кафетерия.

глава 3-1

Хватаю бумажные полотенца и бросаюсь к девушке. Подруги отпаивают ее водой, она в изнеможении откидывается на спинку стула. Меня догоняет Оливка с совком и ведром.

— Возьми, — протягиваю девушке полотенца, — вытирайся и пойдем.

— Куда? — испуганно смотрит она. — Я не собираюсь никуда идти.

— Сначала в медпункт, потом к куратору, — отвечаю бодрым голосом, хоть от жалости он немного дрожит, — или можно сразу к ректору.

— Не надо мне в медпункт, — девушка отталкивает мою руку, — я в порядке. И к ректору не надо.

— В каком порядке? — вмешивается Оливка. — Ты на себя посмотри. Тебя надо осмотреть.

— Да, а я вызываю полицию, — достаю телефон, но девушка чуть не выбивает его из рук.

— Не смей! — она кривится, лицо искажается злобой. — Кто вы вообще такие? Что вы ко мне пристали?

Мы с Оливкой изумленно таращимся, девушки за столом переглядываются. В их глазах мелькает странное выражение страха, смешанного с жалостью.

— Тебя изнасиловали, — говорю осторожно, — Коннор и те четыре парня должны ответить. Почему ты их боишься?

Она взвивается, глаза горят неподдельной яростью.

— С чего ты это взяла? Чего ты лезешь не в свое дело? Отвали, — она отворачивается, Оливка возмущенно подбоченивается.

— Ничего себе! Это наше дело, дорогуша, нам за тобой убирать. Много радости вытирать твои рыгачки.

— Я сама вытру, — девушка отбирает у меня полотенца и злобно рявкает: — Ну, чего смотришь? Сказала, уберу. Проваливайте обе.

— Девочки, извините Нору, все правда в порядке, — примирительно говорит одна из подруг истерички. — Она просто нервничает перед аттестацией.

— Норе с утра было плохо, я говорила ей не идти на занятия, но она не послушала, — подхватывает явную ложь вторая, обмениваясь с подругой понимающим взглядом. — Не знаю, что вы себе надумали, все хорошо. Мы поможем ей убрать.

— Ну и прекрасно. Ведро потом верни. И совок, — ворчливо говорит Оливка и тянет меня от столика. Я не верю ни одному слову, но в одном они правы. Мы лезем не в свое дело.

Нора принимается орудовать салфетками. Отворачиваюсь, чтобы идти за подругой, внезапно мой взгляд цепляется за браслет, обвивающий запястье Норы. Простой металлический ободок с защелкой. Никаких камешков и инкрустаций, он больше похож на наручник.

На ободке выгравирован вензель с латинской «G». Наверное, у нее фамилия начинается с G, или так начинается имя ее парня.

Но внутри появляется и не отпускает странное ощущение, и я быстро себя осаживаю.

Нора права, я лезу не в свое дело. Мое дело зарабатывать баллы и не выпадать из графика. У нее наверняка таких проблем нет, по крайней мере, я ни разу не видела ее на отработках.

— И чего мы полезли к этой психичке, — не может успокоиться Оливка.

— Оль, ты веришь, что она пошла по своей воле? — смотрю на подругу в упор. — Ты же понимаешь, что они с ней делали?

— Догадалась, представь себе. Но откуда ты знаешь, может ей по кайфу побыть глубокой глоткой сразу для пятерых подряд?

— Как такое может быть по кайфу? — спрашиваю потрясенно.

— Или так надо, — отвечает она, понизив голос. Мне совершенно не нравится выражение ее лица.

— Кому надо, Оля?

— Ей, — добивает меня Оливка и показывает глазами на толпу перед стойкой. — Пошли работать. Потом поговорим, — добавляет шепотом, — вечером.

Перерыв заканчивается, и я бегу на лекции. Но происшедшее сегодня никак не идет из головы. Перед глазами стоит Нора, покорно плетущаяся за Коннором. А еще не отпускает гадкое отвратительное чувство использованности.

Но почему она отказывается от помощи? Почему никто за нее не вступился, даже подруги?

Что здесь вообще происходит?

Я в университете недавно, но за это время у меня не возникло ощущения вседозволенности и безнаказанности. По крайней мере тот же Коннор большего, чем схватить меня за руки, себе не позволяет. И я не собираюсь даже это оставлять без внимания.

Здесь же все просто за гранью, и студенты отнеслись к инциденту по меньшей мере безразлично. Но больше всего больно царапает полное безразличие к происходящему Топольского.

Хотя почему он должен был вмешиваться, если остальным по большей мере наплевать? Нет, не должен. Но этот его взгляд, брошенный на меня, когда он выходил из кафе. Злой и прищуренный взгляд. Как будто...

Как будто в том, что произошло, есть моя вина. Да, точно. Я чувствовала себя виноватой. Потому и бросилась к Норе, хотела помочь, начать действовать.

Но в чем меня обвиняет Никита? А может я напридумывала на ровном месте, он просто скользнул по мне равнодушно, а я решила, что Никита злится?

Вздыхаю, пока ручка бездумно бегает по тетрадному листу. Я по старой привычке пытаюсь приписать Никите то, чего давно нет. А может и не было. Ему плевать на чувства других людей, даже если это родной отец. Он признавался мне в любви и точно так же наплевал на мои чувства.

Но та, другая Маша внутри меня, кричит, что ее Никита точно бы вмешался. Глупая маленькая Мышка, которая до сих пор влюблена в своего Никиту и не верит, что он изменился.

Я попросила маму больше не называть меня Мышкой и Мышью, она поняла, хоть первое время иногда забывалась. И мое сердце заходилось жгучей болью.

И сейчас, стоило его увидеть, снова вернулось тупое, саднящее чувство в груди.

Я больше не люблю его, нет. Это другое.

Мне просто жаль, что все так получилось. Что мы оказались так связаны через родителей. Что между ними случилась та грязная история, из-за которой и я казалась себе грязной. И не хотела вымазывать об нее Никиту.