Такаси Нагаи – Колокол Нагасаки (страница 15)
– Ха-ха-ха! – засмеялась старшая медсестра и пошла вперед с появившимися откуда-то силами.
– Фу, как не стыдно! – сказала Фасолинка.
– Все нормально. Это нормально, – небрежно сказал Тёро.
– Сероводород немного испортил воздух, – дразнил его молодой Нагаи, посмеиваясь.
– Без паники, без паники. С ракетоносителем все в порядке, но хорошего топлива не хватает, – ответил Тёро, и его организм снова издал громкий звук.
Развеселившись и почти забыв об усталости, мы продолжили путь.
Вечерняя луна едва освещала дорогу.
– Уже поздно, а путь еще длинный, – пробормотал профессор Сэйки.
И в этот момент острая боль пронзила мою правую ногу, которая беспокоила меня в последнее время. Это была судорога, упав на землю, я корчился от боли. Мои спутники бросились ко мне и принялись энергично массировать ногу.
Луна спряталась. По дороге нам никто не встретился. До Фудзи-ноо оставалось еще три километра. Потребовалось полчаса, чтобы мышцы расслабились и я смог подняться и пойти вслед за остальными, опираясь на плечо Фасолинки.
Но едва мы прошли километр, как Фасолинка ослабела настолько, что больше не могла мне помогать. Тогда Бочоночек и Ооиси сцепили руки в замок и понесли ее, а Тёро взвалил меня на спину. Наконец мы добрались до дома Таками, смогли отдышаться и отдохнуть. «Хорошо, что вы вернулись. Но уже так поздно!» – воскликнула хозяйка дома и тут же поставила перед нами ужин. У нас не было сил возражать. Задыхаясь и кашляя, как маленькие собачки, мы глотали рис, тыкву, сладкий картофель и сливы.
Праздник Успения Пресвятой Богородицы.
Служба началась на рассвете в церкви Кобы. Но рев моторов вражеских самолетов, бороздивших небосвод, прервал службу. Отец Симидзу перенес блюдо со святым причастием в убежище. Затем мы отправились в Инуцуги. А люди умирали. В тот день мы почувствовали, что достигли предела выносливости. Появилось ощущение, что и наше здоровье серьезно подорвано. Казалось, это был самый тяжелый день.
«Идет война! Надо держаться!» – подбадривали мы друг друга и продолжали работать. Рано утром Тёро отправился в университет, чтобы пополнить запасы продовольствия. К вечеру он вернулся, спеша и задыхаясь. Он открыл принесенный мешок, и мы увидели рис, пакетики с мисо и консервы, а потом поделился новостями.
– Кажется, война окончена, – сообщил он.
– На каких условиях? – спросили мы.
– Безоговорочная капитуляция. Полное принятие Потсдамской декларации.
На мгновение наступила гробовая тишина.
– Это неправда, – сказал я.
– В городе ужасная сумятица, – продолжил Тёро. – Одни настаивают на том, что это ложь. Другие говорят, что это правда. В полдень сделали важное объявление по радио. Из-за помех я толком ничего не расслышал.
Некоторые уверяли, что голос, сообщивший о капитуляции, принадлежал Его Императорскому Величеству. Но после радиообращения военная полиция ездила по городу на грузовиках, сообщая, что полуденная передача – уловка врага и мы не должны в это верить. Звучали обещания, что мы будем биться до конца. Молодого человека, который говорил, что война окончена, избили прохожие.
Наше сознание окутал мрак. Мы погрузились в молчание и продолжили помогать раненым. «Неужели это правда?» – думал каждый из нас. «Нет! Это ложь. Хотя может быть и правдой», – моя голова раскалывалась. Когда мы закончили работу и вымыли руки, на часах было десять вечера. Мы приготовили ужин из консервов, которые Тёро принес из города. Наши желудки урчали, мы были жутко голодны, но вкус еды чувствовать перестали.
Атомная бомба упала, но пока не взорвалась. Маленькая, почти крохотная урановая бомба с часовым механизмом. Он тикает, через пять минут взорвется. Но никто, кроме меня, не знает о бомбе. Я взволнован и потерял терпение. Я должен обезвредить бомбу. К счастью, у меня есть бамбуковое копье. Я кричу и бросаюсь на бомбу с копьем. Но оно не может пробить обшивку бомбы и ломается. Хорошо, что рядом лежат еще несколько бамбуковых копий. Беру другое копье, наношу удар, еще удар, но атомная бомба – крепкая штука, и после нескольких ударов копье ломается. Я раздражен и зол.
Кричу, хватаю следующее копье. Трудно дышать; пот покрывает все мое тело. Бомба вот-вот взорвется. Я дрожу от страха. Внутри бомбы слышится урчание. Затем ужасная вспышка света! Лучи озаряют мое лицо. Все кончено! Я кричу.
«Доктор! Доктор! Очнитесь». – Лицо старшей медсестры появилось надо мной, когда я открыл глаза. Фасолинка тем временем отворила ставни, и в лицо мне ударил утренний солнечный свет.
«Дорогой доктор! У вас жар», – сказала старшая медсестра, положив руку мне на лоб. Затем вытерла полотенцем пот. Я пытался встать, но голова кружилась. Правая нога болела, я не мог ею пошевелить. Старшая медсестра осмотрела мою ногу. «Ваши раны гноятся. Почему вы довели себя до такого состояния и ничего нам не говорили?» – отчитывала она меня. «Это война», – ответил я твердо. Сам же понял, что не в силах встать и тем более работать.
Меня начали лечить: раны обработали, сделали укол. Тем временем Цубакияма отправилась в город, чтобы узнать, что же на самом деле происходит. Я остался один на один со своей болью. Прошло какое-то время.
«Доктор!» – раздался голос Цубакиямы, которая вернулась из города. С мрачным лицом она подала мне газету. Мельком взглянув, я все понял. В газете были напечатаны слова, которые я не хотел бы видеть никогда в жизни: «Священным императорским указом война окончена».
Япония повержена! Я зарыдал. Минут двадцать-тридцать я плакал, как ребенок. Слезы иссякли, но рыдания не прекратились. Цубакияма рухнула на татами, ее плечи сотрясались, она тоже плакала.
Под вечер вернулись наши товарищи. Увидев их лица, удрученные новостями, я снова расплакался. Мы взялись за руки и разрыдались вместе. Солнце зашло, казалось, навсегда, и взошла луна, но мы не могли остановиться и продолжали плакать. Так мы и сидели, не прикасаясь к ужину, не думая ни о чем, не говоря ни слова. Наши белые, как молоко, лица погрузились в пучину слез. Когда слез не осталось, усталость овладела нами, и мы соскользнули в глубокий сон.
Открыв раздвижные двери, я взглянул на горы. Три вершины горы Мицуяма возвышались спокойно, как никогда. Казалось, они даже не замечали облаков, плывших у подножия. Все проходит. Ничто не вечно. Все есть не что иное, как облако, дымка, туман. Наша вера в непобедимую империю рухнула в мгновение.
Американские самолеты победоносно кружили в ясном голубом утреннем небе, никуда не торопясь и ничего не опасаясь. Сначала появился «Грумман»[59]. Затем «Локхид»[60]. Самолеты летели на небольшой высоте на низкой скорости. Затем показался Б-29. Его огромный фюзеляж, казалось, почти касался трех вершин Мицуямы. Потом улетел и он.
Война закончилась, мы потерпели поражение. Весь тот день мы были сонными и ничего не делали. После завтрака лежали и смотрели на облака, деревья, самолеты. Чашки и тарелки остались в стороне, немытые и забытые.
Пришел какой-то человек с просьбой посетить раненого.
Япония проиграла. Зачем говорить о раненых? Сегодня десятки миллионов японцев в слезах. Должны ли мы теперь беспокоиться из-за жизни или смерти одного или двух из нас? Даже если мы им поможем, будет ли это иметь значение? Япония никогда не возродится снова. В тот день мы все были очень раздражены. Малейший повод приводил к спорам и ссорам. Решено! Отказать! И я отказал просителю.
«Понятно», – сказал человек обреченно. И пошел прочь, удрученный и печальный.
Со своего места на татами я наблюдал, как человек пересекал поле перед домом и почти исчез из виду. Тут я вскочил и попросил Фасолинку догнать его. В одно мгновение мое мнение изменилось. Даже за одну драгоценную жизнь стоило бороться. Страна разбита, но раненые-то живы. Война закончилась, но работа у нашей группы еще есть. Япония лежала в руинах, но медицина осталась. Независимо от взлета или падения страны нашей главной обязанностью была забота о жизни и здоровье каждого человека! Основой деятельности Красного Креста было оказание помощи раненым, будь то друг или враг. Именно потому, что мы, японцы, так небрежно относились к человеческой жизни, – именно по этой причине мы пришли к нашему нынешнему униженному положению. Уважение к жизни каждого человека – тот фундамент, на котором мы построим новое общество.
Нам внушали, что мы должны пройти через тяжелые испытания, получить ужасные раны ради победы в войне. Но оказалось, что все эти годы люди страдали только для того, чтобы оказаться побежденными. Мои соотечественники теперь в плачевном и отчаянном положении. И некому было нас утешить, никто не мог нам помочь, кроме нас самих.
Значит, нам надо подняться и пойти к нуждающимся. Пошатываясь, я встал на ноги. И тогда вся группа встала вслед за мной. Решимость подарила нам силы и радость.
«Война!» Это слово вынуждало нас делать что угодно, не рассуждая и не сомневаясь ни в чем. Но это слово больше не тронет наши сердца. Теперь мы будем жить, чтобы помогать и служить людям, а не войне. Американский истребитель летел низко над нашими головами. Мы знали, что никто не будет атаковать, хотя мы выглядели довольно многочисленной группой, когда плелись по дороге, мы были хорошей целью для вражеских самолетов. Всякий раз, когда американские самолеты пролетали над нами, мы чувствовали странное чувство облегчения оттого, что больше нам не нужно было бежать в укрытие.