Такаббир Кебади – А. З. (страница 66)

— Влипли мы по самое «не балуй». Видать, пришло время расплаты за все наши грехи.

— Гнилые базары ведёшь, — проворчал Жила и потёр замёрзшие ладони. — Давай запалим костёр, не то задубнем.

— А ты с ракетницы шмальни, чтоб наверняка. Менты, небось, с ног сбились. Ищут нас, ищут, а мы тут торчим.

— С какой ракетницы?

— С той, что в рюкзаке лежит. Где ты его спрятал?

— Говорю же, я не знаю, где этот чёртов рюкзак, — вспыхнул Жила. — Я даже не искал его. Нафиг мне…

— Кофе всё вылакал? — перебил Бузук.

— Чего? — Жила дыхнул ему в лицо. — Чем пахнет?

— Вылакал и заел иголками.

— Да пошёл ты! — Жила вскочил. Но вместо того чтобы уйти, изображая гнев, опять сел и придвинулся к Бузуку поближе. — Ну а ты чего такой спокойный?

— Знаешь, что я думаю?

— Поделись.

— Мы все мертвы.

Жила сморщил лоб:

— Чего?

— Мы умерли, когда автозак придавило брёвнами, только не поняли этого. Застряли в каком-то слое между адом и раем. Ни вверх, ни вниз. Нам предстоит умереть ещё раз, искупить грехи кровью, чтобы покинуть это проклятое место.

Даже не пытаясь стереть с лица маску ужаса, Жила всем телом повернулся к Бузуку:

— Как ты понял, что мы мертвы?

— Рассуди сам. Здесь нет ни дня, ни ночи. Творятся странные вещи. Прошло немало времени, а нам не хочется спать. Мы мечемся как зайцы, а слой не отпускает нас. Отсюда мы можем уйти, если ещё раз умрём. И не просто умрём, а если нас убьют. Слою нужна наша кровь. Земля и трава питается нашей кровью.

— Ты свихнулся.

— Наверное, — согласился Бузук. — Ты спросил, что я думаю, — я ответил.

— А твой дружок?

— Он тоже давно умер. Но у него была иная миссия.

— Какая?

— Привести нас сюда. Он её выполнил. Странно, что он не ушёл из слоя сразу. Видимо, здесь его что-то держало.

— Ты правда думаешь, что отсюда нет выхода? Ну… в смысле… чтобы мы ушли своими ногами.

Бузук достал из пачки сигарету, понюхал и снова спрятал в пачку:

— Сомневаюсь, Жила. Очень сомневаюсь.

— И что нам делать?

— Ждать.

— Хрипатого?

— Ты жди Хрипатого, а я буду ждать, когда смогу выкурить последнюю сигарету. — Бузук откинулся на кустарник и закрыл глаза.

~ 31 ~

Максим катался по земле, обхватив голову руками. Перед внутренним взором мелькали картины из прошлого, далёким эхом звучали голоса…

— Хозяин дома? — доносится из коридора.

Он со смехом выбегает из спальни:

— Дома.

— Гармонь готова? — спрашивает отец, снимая ботинки.

— Готова! — отвечает он и упирает кулаки в бока, изображая гармонь.

— Можно поиграть?

Он с радостным визгом летит на кухню.

Отец за ним:

— Куда понёс мою гармошку? — Ловит его и, повалив на пол, бегает пальцами по бокам, как по кнопкам на клавиатуре гармони.

Он крутится, вертится и хохочет до слёз, а отец поёт:

— Ты пляши, ты пляши,

Ты пляши, не дуйся.

Если жалко сапоги,

Так возьми разуйся.

…«Данька, беги!» — вновь раздался в голове женский крик. А хоровод картинок всё кружил и кружил перед глазами…

— Чего сидишь? — спрашивает мама, расчёсывая волосы перед зеркалом. — Надевай колготки.

Он засовывает руки под мышки и упрямо поджимает губы:

— Не надену.

— Почему?

— Они бабские.

Мама откладывает расчёску и оборачивается:

— Это кто такое сказал?

— Митька из второго подъезда.

— А он не сказал, что надо поддевать под штаны, когда на улице мороз?

— Треники. Как у папы.

Мама роется в ящике трюмо, достаёт ножницы, поднимает с пола колготы и отрезает нижнюю следовую часть:

— Ну вот, теперь это треники. Даже лучше. В таких ходят взрослые мальчики. А в трениках, как у папы, ходят только папы.

…«Данька, беги!» Максим закусил рукав куртки и застонал…

— Не хочу уезжать, — бубнит он, закрывая заплаканное лицо ладошками.

Мама обнимает его за плечи:

— Ну перестань. Мы же всё обсудили. Папа нашёл новую работу…

— Я хочу остаться.

— С кем? У нас никого нет, малыш. Только ты, я и папа.

— Я буду жить у Митьки. Или у Сеньки. Тут мои друзья.