Таити Ямада – Лето с чужими (страница 17)

Однако мы еще раз поцеловались около раковины и перешли в гостиную.

Я хотел выбросить из головы свою бледность. Однако едва начал ласкать Кей, не притрагиваясь к ее груди, как она напряглась и сказала:

– Не скрывай.

– Я не скрываю.

– Тогда ответь на один вопрос. Не хочу тебя беспокоить. Ты что, правда не видел в зеркале, как осунулся?

– Мало кто в сорок восемь лет совсем не чувствует усталости.

– Под глазами черные круги, щеки ввалились, – сказала Кей, глядя на меня.

Я замолчал. Затем посмотрел на Кей.

– Ты и сейчас такой. И в зеркале был таким же.

Я вспомнил одно произведение, в котором здоровому человеку все вокруг говорили, что он болен. До тех пор, пока он и впрямь не заболел. Не думаю, что Кей добивается подобного. Однако я сам не видел у себя никаких кругов и впалостей. Наоборот, мне казалось, что я слегка располнел. В таком случае кто-то из нас видит ирреальность. Большинство – на стороне Кей: продюсеру я тоже показался нездоровым.

Пока я размышлял, Кей тоже сидела не шелохнувшись. Будто под стать мне.

Под селезенкой опять зашевелился страх.

Если на самом деле я выгляжу не так, как в зеркале, то как мне увидеть свой истинный облик? Неужели такая дурацкая ситуация может возникнуть? Но она возникла – более того, что бы ни произошло в дальнейшем, я не могу это отрицать только из-за того, что она противоречит здравому смыслу.

– Расскажу, – сказал я. – Расскажу, только не пойми неправильно.

Кей молча кивнула.

– У меня осталось только ощущение счастья. Да, возможно, я истощен. Но в сравнении с тем другим, что может подорвать мои силы, пожалуй, серьезно беспокоиться тебе не о чем. Не стану отрицать – история прямо-таки нереальная. Для меня будет наукой.

И я начал рассказ с той ночи, когда случайно встретился в театре с отцом. По лицу Кей было видно, что она мне верит. А может, просто прятала лицо, опасаясь, что я перестану рассказывать. Но даже так я не сомневался в ее искренности.

Хотя какие мы любовники? Были-то вместе всего несколько раз. И все же меня тронуло ее чистое желание все выяснить. Может показаться беспечным, но кажется, я влюбился.

Я поймал себя на мысли: ведь и впрямь мною долго никто не интересовался. Нет, я не ропщу. Так же долго и меня никто не интересовал, ничего не поделаешь – люди отвечали мне взаимностью. Но к моему стыду, внимание Кей было для меня сродни глотку воды, льющемуся в ссохшееся от жажды горло.

Почему? Ведь еще вчера я купался в восхищении и ласке отца и матери.

Стыдно мне было перед самим собой: где-то я понимал, что это – нереальность, а вот любовь Кей – самая что ни есть действительность.

Вернувшись прошлой ночью домой, я попробовал сыграть в игру, которой меня научил отец. Взаимоотношение карт и луны совпадало с объяснением этой игры в энциклопедии.

И чем дальше я рассказывал Кей об Асакуса, тем больше склонялся к мысли, что отец и мать – существа нездешние.

Глава 10

Пока я был женат, все, что я делал, хоть в чем-то имело отношение к жене. Даже в ту пору, когда она меня ничем не стесняла, я ощущал себя виновным перед ней. Но и какое-то время после развода я не мог избавиться от этого чувства. И вот однажды я вспомнил это ошеломляющее чувство свободы – когда сообразил, что моими делами уже давно никто не интересуется.

На следующий день я почувствовал, как во мне снова оживает то же стеснение, что и в годы семейной жизни. Будто я собираюсь что-то сделать втайне.

Втайне от Кей я подумывал съездить в Асакуса.

– Обещай, – говорила мне она, – что больше ни за что не поедешь.

Под напором ее логики возражать я не мог.

Отец и мать – хоть и не злые и не вредные, но все же – давно мертвые существа. Появление мертвецов само по себе вполне может привести к коренному нарушению жизненного уклада, так что в этом смысле я понимал настроение Кей, пытавшейся этого не допустить.

Но что касается родителей, я никак не мог признать, что они желают мне зла.

– Хороши родители. Ты весь истощен. Глаза ввалились так, что люди ахают.

Стоя на следующий день перед зеркалом, я не видел в себе никаких перемен.

– Поверь мне, – несколько раз повторила Кей, – на тебе лица нет.

Так бывает, я знаю: заметное постороннему глазу запустение сам человек не видит. Это поучительно, но не хотелось доверять зеркалу роль пророка.

– Покажи, – обращался я к зеркалу, – покажи мой истинный облик.

Но зеркало неизменно отражало лишь мою фигуру, полную жизненных сил. И мне хотелось во что бы то ни стало хотя бы один последний раз встретиться с отцом и матерью.

В ответ на родительское «приходи опять», «да поскорее» я ответил: «Да, конечно». Ну как я мог после этого их бросить? Я представил, как они горюют в своей квартирке в Асакуса, хотя при желании могут и ко мне в гости приехать. Бросить их двоих, не попрощавшись, – прием эгоистической самозащиты. Какая разница, если я осунусь еще немного? И вообще – так ли необходимо беспокоиться за свою жизнь, брось я их двоих? Можно возразить: а Кей, а ее любовь? Так-то оно так, но я уже не могу доверять любви между мужчиной и женщиной.

Как и родительской любви. Но родители продолжают жить только для меня. Кажется, они – существа такие беспомощные, что отвернись я, и останется им лишь исчезнуть. Можно хотя бы попрощаться.

Поэтому вечером я предал Кей.

Потратив большую часть дня на план второй части, я позвонил Кей, убедился, что ее дома нет, и засобирался в дорогу. Но даже так мне показалось, что она откуда-то за мной наблюдает. Как бы прогоняя из головы эту мысль, я сказал самому себе: «А не поесть ли мне чего-нибудь вкусненького?» – и вышел в коридор.

Кей сейчас наяривает по клавишам компьютера в своей бухгалтерии продовольственной фирмы где-то на Цукидзи, и вряд ли может взять отгул специально, чтобы за мной наблюдать. К тому же я позвонил и удостоверился, что дома ее нет. Теперь можно не трястись, когда откроются двери лифта. Выйдя на улицу, можно не пытаться проскочить незамеченным под окнами. Но на самом деле я выскользнул на проспект именно в таком настроении – будто сбегал с уроков.

На удивление, потребовалось немало душевных сил, чтобы нарушить данное Кей обещание. А это значит, я люблю ее больше, чем мне кажется. Развалившись на сиденье спешащего в Асакуса такси, я вспоминал истовые, серьезные глаза Кей и ее белую попку.

– Отец, Хидэо, – крикнула наверху мать, едва я ступил ногой на лестницу. Поднял голову: она собиралась в магазин, весело кивнула мне и тут же скрылась из виду. Лишь ее голос слышался: – Хидэо пришел, отец.

Я хотел было сказать, что кричать не стоит, будут ругаться соседи, – но я даже не знал, слышат ли они этот голос.

Поднялся на второй этаж. Мать стояла перед дверью квартиры, лицо расплылось в улыбке:

– Ну, заходи.

– Здравствуй, – улыбнулся и я.

– Я это… схожу пока в магазин. Отец дома.

Разойдясь с матерью, я заглянул в комнату – отец развалился там на полу, обмахивая себя веером.

– Ага.

– Здравствуй.

– Будешь? Пивка-то?

Он шустро поднялся и распахнул холодильник.

– Потом, за едой.

– Да брось ты! Я с обеда лежу терплю. Мамашка бурчит, я дую сплошную воду, а от одной мысли о пивке все в животе урчит.

Показывали школьный бейсбол. Мы сидели перед телевизором, скрестив ноги, и пили пиво.

– С кем-нибудь играл?

– Во что?

– В карты.

– Не было времени.

– Тебе столько лет, а по-прежнему весь в делах. Постареешь, играть станет неинтересно.

– Давай сегодня поиграем в «ойтёкабу».

– Ладно, раз обещал. Кому скажешь – стыдоба да и только: единственный сын дожил до таких лет, а в карты не может. И красней за тебя потом.

Затем отец преподал мне увлекательный урок шулерства: показал «зеркало», «извлечение карты», «втирание», «сброс карты», «подглядывание». Когда вернулась мать, на полу стояло уже три пустые бутылки.