Tais – Бабочка (страница 35)

Второй человек – ее родная сестра Оливия. На следующий день после пропажи сестры она, наконец, выписалась из больницы. Перелом успешно сросся, рана на голове тоже затянулась. С Лилит они договорились в день выписки закатить вечеринку и отпраздновать, и Оливия очень ждала этого дня. Но празднику не суждено было свершиться. Вместо него были поиски сестры, а потом похороны. Когда гроб погружали в могилу, в отличие от остальных собравшихся она не плакала. В ее душе были лишь сожаление, что она не знает, кто это сделал с ее сестрой, и ненависть, что осушала любые слезы, вытесняя скорбь. «Я найду эту тварь». Найдет и отплатит ему за все ее страдания, за боль и ужас, что пережила сестра, за слезы родителей у могилы их дочери. И не существует в этом мире того, что может ее остановить. Ни закону, ни морали, ни правилам это не под силу.

Третий человек, что сожалел по-особенному, был Новак. Тогда он импульсивно нахамил Дэну впервые в своей жизни. Никогда раньше он не находил в себе смелости сделать это, но в тот день слишком уж сильно он был расстроен. Расставание с Эндрю и предательство Дэнниса, именно так он расценил его отказ в помощи, слишком давили на него. Он изрезался весь, сильнее чем когда-либо, и был настолько подавлен, что не отдавал отчета своим действиям, словно его телом управлял не он, а кто-то другой. Но прошло два дня и ему стало легче, все стало возвращаться в норму и родилось сожаление. Дэн попросил его о помощи, а он грубо отказал. Пусть Дэн себя ведет так, но он не должен ему уподобляться. Если он считает себя его другом, он обязан был помочь, но вместо этого сделал то, что сделал. Ирония была в том, что он не способен был понять последствия и глубину своего поступка. Откуда ему было знать, что один единственный его отказ приведет к череде убийств? Потому сожаление у него было небольшое, мизерное по сравнению со всеми остальными чувствами, что он переживает. Где-то в глубине души он считал, что поступил тогда с Дэном абсолютно правильно.

Последний сожалеющий, о ком стоит сказать, был сам Дэн. Он отрицал сожаление. Разве он должен сожалеть, что прикончил шлюху? Нет, конечно. Его настоящие реальные чувства вошли в резкое противоречие с той позицией, что он выбрал. Он поступил правильно, а о правильных поступках не сожалеют, а все, что он себе ранее надумал о теплых чувствах и любви к этой девушке, не более чем чистейший бред. Однако, сколько бы раз он не проговаривал это в своей голове, страдал он не меньше, чем кто-либо еще.

Вакуум

Три дня он провел в бреду. Вернувшись домой в ту ночь, мокрый, покрытый грязью, с запутанными в волосах и одежде водорослями и бог еще знает с чем, он, не раздеваясь, завалился на кровать родителей. В нос ударил запах ее тела, ее духов, сладкий и приятный. Он зарылся носом в этот запах и моментально заснул. Сон был тревожный, на грани с бредом. То и дело он просыпался в поту с мокрыми от слез щеками, но тут же сознание вновь покидало его, погружая в сон. Сны были разные, но все как один ужасали. То ему снилось, как он сваливается в озеро, а она, обвив его руками, с жуткой улыбкой уволакивает на дно. То снилось, что все это было лишь дурным сном, он открывает глаза, рядом сладко дремлет она, за окном их лето, пахнущее цветущей сиренью, он прижимается к ней, целует. Что может быть хуже, чем проснуться в этот момент, вернуться в эту мерзкую реальность? А еще были сны, как она убивает его. И как к нему в квартиру вламываются полицейские и вяжут его. И много-много других вариантов, не застрявших в памяти. Иногда он просыпался и даже вставал с постели, бродил бесцельно словно призрак. Подойдет к окну, посмотрит на улицу. Каждая проходящая девушка будет казаться ему Лилит, а каждый мужчина – полицейским. Потом уснет вновь. В следующий раз вскочит с постели, спешно начнет уборку. «Улики, улики, улики…». Закинет белье в стиралку, возьмет мокрую тряпку и размажет уже присохшее кровавое пятно по обоям в коридоре, но, вдруг почувствовав резкую усталость, ляжет обратно на кровать и отключится. И опять жуткие, душащие сны о ней. И через какое-то время, счет которому он уже давно потерял, вновь возвращался в свой персональный прижизненный ад.

На третье утро он проснулся и ничего не почувствовал. Внутри не было ничего. Никаких эмоций, переживаний, страхов и мыслей. Тишина. Полная и абсолютная. Пустота. Вакуум. Будто он уже умер. Обнаружив себя на постели, в провонявшей тухлой водой комнате, он медленно поднялся с кровати и побрел в ванну, смыл с себя уже присохшую грязь и закинул в стиральную машинку свою одежду и постельное белье.

В зеркале на него смотрел чужой человек. Такой же рыжеволосый и голубоглазый, но он не узнавал его. Это был не он. Не тот человек, что полюбил Лилит. Не тот, что был в начале лета. Этот человек другой, он не способен любить и привязываться. «Я стал Альфой» – так думал он, но ничего внутри от этого не шелохнулось. Не было счастья, не было радости. Только вакуум.

Люди – рабы своих желаний и эмоций. И худшая пытка для человека остаться без них. То состояние, что дарит вакуум внутри, не описать словами. Невыносимо. Когда внутри пустота, все вокруг бессмысленно. Лучше смерть, чем это. Но все живое сопротивляется смерти до последнего. Если есть хоть крохотная соломинка, за которую можно ухватиться, жизнь ухватится. Можно чем-то заполнить вакуум внутри? Нет. Но все пытаются. Не могут не пытаться. Еда, алкоголь, наркотики, похоть, азартные игры… Чтобы хоть что-то почувствовать. Хоть на долю секунды.

И рыжеволосый парень не исключение. Что последнее ему подарило удовольствие? Что разогнало кровь по жилам и прокатилось мурашками по телу? Что было приятнее всего на свете?

Уголки губ поползли вверх, искривляясь в хищной бешеной улыбке. «Они все равно это заслужили».

Наказание для невиновного

Сложно представить более невинное создание, чем эта молодая шестнадцатилетняя летняя девушка. Отличница средней школы, идеальная дочь, прекрасная подруга. За всю жизнь ни единого сказанного дурного слова, ни одного плохого поступка. Добрая, отзывчивая, скромная, волонтер и гордость местной музыкальной школы.

Светло-серые брюки школьной формы хорошо подчеркивали ее не так давно сформировавшуюся девичью фигуру. Рубашка, застегнутая до последней пуговки и заправленная в брюки, облегала небольшую грудь и тонкую талию. Светло-каштановые волосы аккуратно собраны на затылке. Никакого макияжа, но из-за естественной красоты ее прелестное личико и так вполне выделялось на фоне ровесниц. Воздыхателей, конечно, у нее много и в школе и в музыкалке. Но сама она придерживалась строгих, можно даже сказать, пуританских взглядов. Секс исключительно после свадьбы, а свадьба только после окончания учебы. Никак иначе. Потому гулянки с мальчиками, которыми увлекались сейчас все ее одноклассницы, ее не интересовали.

Репетиция оркестра, в котором она состояла в роли первой скрипки, затянулась допоздна. Пришлось возвращаться домой уже затемно. Не очень ей нравилось проходить по этому переулку – безлюдному, плохо освещенному, окруженному деревьями. Но это был самый короткий путь домой, а она и так задержалась. Не может же она заставлять родителей волноваться. Ускорив шаг, она поспешила домой.

Незаметно кто-то подкрался к ней сзади, зажал рот рукой. Не пискнуть.

– Тише-тише. Не будешь сопротивляться, может, выживешь, – прошептал ей кто-то на ухо и потащил в кусты.

Она безмолвно плакала, пыталась сопротивляться, но он был сильнее. Затащив ее в кусты довольно далеко от тропинки, приставил ее лицом к стволу дуба, нагнул, схватив волосы одной рукой, а другой рукой спустив ее брюки. Очень скоро ее пронзила невыносимая жгучая боль, она взвизгнула. Он оттащил ее за волосы от ствола и тут же с силой ударил ее лицом о дерево.

– Я вроде попросил потише! Или ты не расслышала?

– Не надо, пожалуйста! Хватит! – закричала она и попыталась вывернуться, но он вновь приложил ее голову о дерево.

– Заткнись, шалава! Будь хорошей девочкой, слушайся! Ноги пошире расставь… да, вот так…

«За что?» – только и вертелось у нее в мыслях, пока она терпела. Она пыталась быть послушной. Лишь бы выжить. Лишь бы вернуться домой. «Чем я это заслужила? Что я такого сделала?».

– Ну, признайся же, тебе же нравится, – шептали его губы ей на ухо. – Нравится же? Ну, конечно, нравится. Все вы одинаковые. Миру будет без вас лучше… Ну что, красотка, может ускоримся? – сказал он и обвил ее горло своими руками.

Хрипя и задыхаясь, она отчаянно боролась за свою жизнь из последних сил. Вспомнив, что за спиной у нее в футляре висит ее сокровище – скрипка, она скинула ее с себя. Пока он наслаждался ею, забирая девственность, она подняла скрипку и, резко развернувшись, ударила его по лицу. На секунду он ослабил хватку, не отпуская при том ее волосы, выхватил у нее из рук скрипку и выкинул подальше. Она ударилась об дерево и отлетела. Быстро он притянул ее к себе за волосы и развернул ее тело теперь передом к себе, завалил на землю, прижал своим телом. Мельком у нее получилось разглядеть рыжие волосы насильника. Больше не было и шанса сбежать. Он крепко держал ее руки одной рукой, второй обвил ее хрупкую шейку, придавив сверху своим весом, не забывая и ритмично двигаться в такт своему наслаждению. Все меньше кислорода, все меньше сил сопротивляться. «Помогите кто-нибудь! Спасите! Умоляю! За что он со мной так? Чем я заслужила?» – спрашивала она себя в последние секунды своей жизни, но ответа получить ей было не суждено. Постепенно глаза ее остекленели, жизнь покинула тело, оставив после себя только выражение лица, затянутое ужасом и болью. Спустил он уже в начавший остывать труп.