Tais – A&B (страница 40)

— Надеюсь, чай еще теплый. Сейчас бы совсем не повредило. — Себ протянул небольшой пластиковый стакан. Араки отвинтил крышку, налил Себу, а после — себе в крышку термоса. От чая шел пар. Себастьян облокотился на оградку, Араки примостился рядом, хоть и опасался, что оградка не выдержит двоих. Но она стойко вынесла это испытание и не только не шатнулась, но и скрипа не издала. Себастьян аккуратно прихлебнул чай.

— Горячий, — едва слышно сказал белобрысый себе под нос.

— Ага. — Араки тоже сделал небольшой глоток.

— Я думал, ты разозлишься.

— Это еще почему?

— Все не совсем по религиозным традициям. Я не знал твоего отца, и информация, что я о нем достал, была очень скупа. Я боялся, что он — глубоко верующий человек, и тебя взбесит то, что мы, например, похороны устроили после захода солнца. Думаю, ты хотел расправиться со всем этим как можно скорее, потому торопился.

— А что, после заката хоронить нельзя?

— Ну, вообще, да. Хотя это от религии зависит. Христианство, например, запрещает.

— А я и не знал. Так что мне все равно. Не знаю, верил ли мой отец в бога или во что-либо еще. Мы об этом никогда не говорили. Я никогда не видел, чтобы он молился или ходил в церковь. Да и крестик он не носил. Я думаю, ему все равно. Похоронили — и ладно.

Себастьян, молча, протянул завернутый в пакет бутерброд, вынутый также из сумки. Араки еле развернул его окоченевшими на морозе пальцами. Бутерброды были суховаты, колбаса нарезана неровно, а листик салата, кинутый сверху, мало того, что был неуместен, но еще был пожухлый и мятый от упаковки. Себастьян достал себе точно такой же бутерброд.

— А ты веришь в бога? — Араки решил развить начатую тему, лишь бы не сидеть в тишине.

— В каком-то смысле…

— В каком-то смысле?

— Ага. Я верю в бога, только вера эта сильно отличается от традиционной. Я не хожу в церкви, не молюсь, не ставлю свечек. Да и бог мой очень странный.

— И какой?

— Я сам.

— Тронулся?

— Я — свой собственный персональный бог. Вот такая у меня вера. В конце концов, центром вселенной для каждого отдельного человека является он сам. То есть каждый живет в своем неповторимом мире, построенном в его голове. То, что мы зовем реальностью — лишь картинки, пропущенные через нашу призму восприятия. И у всех это восприятие отличается, как отпечатки пальцев. Кто-то обожает, скажем, куриные крылышки, у кого-то на них аллергия. Кто-то считает смыслом жизни семью и детей, кто-то — карьеру, а кто-то — бесконечные загулы. Кому-то нравится желтый цвет, кого-то от него воротит. Вот только желтый цвет для всех одинаков, просто разное отношение к нему. А отношение к чему-либо, присвоение ему «ярлыков», эмоции, вызванные этим отношением, и составляют восприятие. И у каждого оно, как я уже говорил, индивидуальное. А почему индивидуальное? Потому что у каждого в голове свой мир. Получается, единой объективной реальности не существует, есть только множество субъективных реальностей, разбросанных по штуке в каждой черепушке. Из этого следует, что все зависит от наблюдателя. Шредингер это уже давно более обстоятельно доказал. Выходит, что и у меня в черепе — мой особый мир. И то, что происходит в этом мире, зависит от моего мировоззрения, моих поступков, мыслей, желаний, страхов, да от количества выброшенных в мой мозг различных гормонов, наконец. Не от какого-то непонятного старикана на небесах. Я — есть этот мир, и то, как я к этому миру отношусь, как с ним поступаю, что делаю, и определяет, какой будет моя реальность. А раз так, то, выходит, что бог этого мира — я.

— По-моему, это — не вера, а какой-то извращенный нарциссизм.

— Ты, оказывается, и такие слова знаешь.

— Эй!

— А у тебя есть бог? — Себастьян продолжил разговор, не обратив никакого внимания на гневный взгляд Хиро.

— Я как-то не думал об этом, — он ответил как ни в чем не бывало, колкость Себастьяна моментально вылетела у него из головы. — Не приходило мне это раньше в голову. Может, есть бог, а может, и нет. Не знаю. В общем, мне это безразлично. Ну, есть он, допустим. И что? Мир останется таким же. То есть то, что он есть, ничего не меняет. А нет его — то же самое. Тогда какой смысл гадать, есть он или нет?

— Тоже верно. Есть он, нет его — этот мир останется таким, какой есть.

Они доели бутерброды, а чай в импровизированных кружках закончился.

— Пойдем? — спросил Себ.

— Давай еще немного постоим.

— Тогда налей еще. — Он протянул стаканчик, и Хиро налил еще чая. И себе — тоже.

Пару минут они уже в обычном для них безмолвии пили чай. Стояла идеальная тишина, будто все звуки разом куда-то исчезли. Так как кладбища ночью не посещают, кроме них, на пару-тройку километров ни единой живой души. Разве что сторож, наверно, где-то бродит недалеко.

— Ты мне так и не ответил вчера на вопрос. — Себ сделал очередной глоток. — Вроде как ты собирался держать его на искусственном жизнеобеспечении максимально долго, пока позволяют финансы. Ты не хотел с ним прощаться, не мог смириться с его смертью, считал отключение убийством и все же в одну ночь вот так взял и передумал. Почему?

— Если бы я сам знал ответ. Я просто передумал, почему кто сейчас разберет.

— И все же вот так внезапно отпустить кого-то тебе дорогого. Так быстро и легко. Удивительно.

— Кто тебе сказал, что это было легко? И вообще, ты уже не в первый раз говоришь что-то про «отпустить». Я не понимаю, что это значит.

— Ну как… Отпустить — забыть о нем, продолжать спокойно жить, несмотря на то, что он умер.

— Нет, тогда ты не прав. Я его не отпустил и не отпущу никогда.

— Но…

— Да, продолжать жить я буду, — перебил его Араки. — Но забыть его не смогу, как бы от этого мне не было больно. Он был частью моей жизни, я любил его, потому выкинуть его из воспоминаний, будто его и не было, у меня не получится. Но именно поэтому я буду жить дальше — потому что я его помню, потому что он этого бы хотел, потому что я просто обязан жить дальше. Вот как-то так, я и передумал.

— Разве можно спокойно жить, помня о нем? Разве тебе от этого не будет плохо?

— Будет, но я как-нибудь справлюсь. Не могу же я вот так просто опустить руки, лечь на землю и вечно страдать?

— Ты прав.

«Мне сейчас показалось, или он, действительно, сказал, что я прав?» — Хиро удивленно уставился на Себастьяна. Он не только вел себя необычно, но и выглядел странно. Кожа была бледнее нормального, но это он поначалу списал на плохое освещение. Вид рассеянный, что совсем для него нехарактерно. Да и взгляд какой-то мутный, нечеткий. Вот смотрит он куда-либо, но будто и не смотрит никуда, будто мимо.

— Что с тобой, ты мне объяснишь, нет? Сначала из тебя слова не вытянуть, потом ты вдруг забалтываешься, а после опять резко замолкаешь.

— Все нормально.

— Может, не будешь врать? Я, конечно, не такой «Шерлок» как ты, но вижу же, что что-то не так.

— Ну вот что ты пристал? Просто самочувствие не очень и все.

Араки не знал, что на это ответить, и замолчал. Свет переносных ламп начал тускнеть — заряд батарей садился, но судя по всему, минут пять у них еще было. Рядом пролетела стая ворон, издавая пронзительное карканье. Ветер уже успокоился, и в воздухе царил покой. Себастьян смотрел на памятник своим невидящим взглядом. Хиро косо смотрел на белобрысого. Время будто застыло. И в этом умиротворяющем затишье, медленно кружась, беззвучно падала первая снежинка. Себ заметил ее, взгляд его сфокусировался. Она падала прямиком на свежую могилу. Увидев эту перемену в лице белобрысого, Араки тоже перевел взгляд туда и увидел ее. Они проводили ее взглядом до земли. Дотронувшись до нее, снежинка и не подумала таять, а осталась лежать. За ней потянулись ее сестры, и вскоре вокруг кружилось множество белых хлопьев, подсвеченных слабым светом ламп и фонарей.

— Снег пошел, — произнес Себ.

— Ага. Красиво.

Себастьян протянул вперед руку, на нее упала снежинка и чуть погодя растаяла, прокатившись маленькой каплей по ладони. Он отошел от калитки и, отряхнув пальто сзади, обернулся к Араки.

— Ладно, хватит тут сидеть. Холод, между прочим, собачий, а нам еще обратно топать.

Араки кивнул в ответ и засобирался: отдал термос Себу, еще немного прибрался на могиле, выключил светильники. Себ пока не спеша вызвал такси и прикурил сигарету. Снегопад тем временем только усиливался, и Араки стал серьезно опасаться сильной метели. И, закончив, наконец, со всем, они пошли к выходу. Крупные пушистые хлопья так и липли к одежде, мешая идти. Пару раз Араки стряхивал их с плеч, но поняв вскоре бессмысленность этого действия, перестал. Себастьян и не трудился этого делать. Глупо стряхивать снег в снегопад. Дорога до ворот далась им быстрее, чем от них. Видимо, потому что они торопились. Сторож ждал их появления и, как только они подошли к воротам, отворил их. Такси на шоссе еще не было, пришлось ждать. Самочувствие Себа ухудшалось на глазах. На смену легкой слабости пришел озноб. Он сильно замерз, и его пробирала дрожь. Пытаясь прийти в себя, он закрыл глаза и запрокинул голову к небу. Конечно, это не помогло.

«Где же это чертово такси?»

Араки заметил, что белобрысому не хорошо, но что с этим можно поделать, он не знал, да и степень этого «не хорошо» не представлял. Потому лишь бесцельно перетаптываясь с ноги на ногу, смотря на дорогу в сторону города, ожидал пару сверкающих огней вдалеке. Сколько точно они так простояли, ни один из них не знал, но в такси они сели оба вконец задубевшие. Хиро сел впереди, растирая руки под курткой, а Себ сзади. Как только они тронулись, Себ вырубился, потому дороги не заметил. Сначала они довезли до дома Себастьяна. Араки растормошил его и вызвался было проводить, но он сразу отказался.