Tais – A&B (страница 32)

Хиро постоял посредине комнаты какое-то время, а после, закинув подушку с одеялом на диван, сел в кресло. Ему, правда, можно остаться на ночь? Можно играть в приставку, и Себ не против того, что он находится в его квартире? Он никогда ни с кем из сверстников не общался так близко. Для него это настолько непривычно, что напрочь сбивает его с толку. И как следует себя вести? Что можно, а что нельзя? А сутра Себ не передумает? Он может теперь называть его другом или нет? На пьяную голову размышления об этом давались тяжело, он постоянно отвлекался на что-то другое, и в результате ни к чему путному так и не пришел. Он включил приставку, но поиграть особо не вышло. Большинство игр, которые он запускал, были либо слишком сложными для него, либо с очень непонятным управлением, либо играть в них нужно в компании. В результате он в полной мере разочаровался в столь заманчиво разрекламированных персонажах, графике и геймплее. Выключив приставку, он еще раз от безделья бросил беглый взгляд на фото. Ни разу Себ так не улыбался в его присутствии. Да что там говорить, он вообще ни разу не улыбнулся. Всегда с каменно-ледяным выражением лица, будто статуя. Он думал, что Себ — человек такой, которому совсем не свойственны обычные человеческие чувства. Что-то вроде киборга. В него просто не заложена такая функция. Он понимал, что это глупая мысль, но то, с каким холодным расчетом тот принимал решения касаемо человеческих жизней, как холодно относился ко всем окружающим, к их чувствам, переживаниям, как ходил всегда с таким видом, что все ему безразлично, поневоле навевало именно эту мысль. В каком-то смысле на балконе он ему соврал. Он не считал его полностью человеком. Точнее не совсем человеком, а пустой оболочкой человека. Так как любой человек что-то да чувствует, несет в себе какие-то страхи, желания, эмоции, а он полностью пустой. В нем ничего нет. Он заметил это еще в первую встречу, да только осознать получилось только сейчас под воздействием хмеля. Но это фото… Оно доказывало обратное. Он — человек. Он умеет радоваться, судя по фото, он может быть счастлив. Возможно, он так хорошо скрывает все эмоции. А возможно, все это было когда-то, когда-то он смеялся, радовался и был счастлив, но по какой-то причине это прекратилось, и он стал вот таким. Кто знает?

Настроение от этого стало хуже некуда, и он решил ложиться спать. На узком диване ему было некомфортно. Вечно что-то мешало, то спинка дивана, то его собственная рука, которую некуда было деть. Долго он ворочался, пытаясь найти более-менее удобную позицию, но даже когда он ее нашел, сон долго к нему не приходил. Голова шла кругом не только из-за алкоголя в крови. Он просто не мог выкинуть из головы все то, что сегодня пережил. И каждая сцена, каждое слово, проносящееся в мыслях, выдергивали его из сна липким чувством страха.

Когда, наконец, он провалился в объятия Морфея, на улице во всю уже заступил рассвет, запели птицы, и понемногу оживал сонный город. Это было чуткое, легко нарушаемое, тревожное сновидение. Вокруг была непроглядная густая темнота. Он не видел ничего, ни своих рук, ни ног, ни тела. Ничего. Он только знал, что находиться в каком-то помещении. А темнота, казалось, начала сгущаться и превратилась уже во что-то хорошо осязаемое. Сначала будто во что-то податливое вроде воды, потом, постепенно уплотняясь, она стала крепкой и тяжелой как камень и опутывала его с ног до головы. Сам воздух был этой темнотой. Он начал задыхаться, и в тщетных попытках вздохнуть от бессилия и страха он упал на сырой пол. Он корчился и беззвучно страдал. Им овладел непреодолимый страх перед смертью. Бешено он пытался найти спасения, вглядываясь в темноту, вновь и вновь раскрывая рот, чтобы позвать кого-нибудь. Хоть кого-нибудь.

«Себастьян!»— осенило вдруг Хиро, но сказать у него ничего не выходило.

Вдруг в темноте загорелись два маленьких бирюзовых огонька, и постепенно приближаясь, они горели все ярче и отчетливей.

«Это он! Я спасен»

Но это был не Себастьян. Медленно к нему подполз белый змей. Несмотря на тьму, его он видел очень отчетливо. Белая гладкая чешуя переливалась и струилась, раздвоенный язык то появлялся, то исчезал, и неописуемо яркие холодные зеленовато-голубые глаза смотрели, казалось, прямиком в его душу. Он подполз так близко, что его язык щекотал ему нос. Тяжесть, давившая на него, отступила, он смог вздохнуть полной грудью и подняться. Поднявшись, он в желании поблагодарить спасителя начал искать его на земле, но рядом никого не оказалось. Суетливо он забегал глазами вокруг в его поисках. Ему нужно было найти его, чтобы он был рядом, чего бы это ни стоило.

«Иначе все повторится»

Он заметил его вдалеке и всего на миг. Сверкнув своими глазами, он прошмыгнул в приоткрытую дверь. Араки подорвался и побежал за ним. Он несся сломя голову, безумно боясь потерять змея, спотыкался, падал, вставал и бежал снова, выбиваясь из сил. Дверь, так и манившая узкой белой полоской света, казалась такой далекой и недосягаемой. Чем ближе она была, тем труднее давался каждый шаг, но вот она, наконец, совсем рядом. Он схватился за ручку и одним стремительным, резким движением распахнул ее и сделал шаг вперед. Тут же он оказался в ослепительно белом больничном коридоре, дверь в который пропала, будто ее и не было никогда. Оглядевшись вокруг, он узнал этот коридор, он был в нем сегодня днем, только вот была разница. Он был словно бесконечный, идеально прямой, уходящий вдаль, как если два зеркала поставить прямо друг напротив друга, и не было ни дверей в палаты, ни персонала, ни больных. Змея он тоже не находил. Не видя иного варианта, он бесцельно пошел в одну из сторон. Сколько он так бродил, он не знал. Понятие времени во сне очень растяжимо. Может, прошел час, может, минута.

«Я тут останусь навсегда? Где выход? Где люди? Где хоть кто-нибудь?»

Вдруг из ниоткуда перед ним появилась женщина лет сорока. За руку она держала 6–7 летнего мальчугана, тихого и смирного. Эти острые, словно птичьи, черты лица, эта неторопливая размеренная походка, эта тонкая длинная шея, эти костлявые, но невероятно родные и теплые, руки с длинными тоненькими пальцами «как у пианистки», эта гордая, будто надменная, стройная осанка и этот чистый серьезный взгляд; Араки сразу ее узнал, он и не смог бы никогда ее забыть.

— Мама?

— Хиро, дорогой, — позвала она его тем же нежным, мягким голосом, которым каждый день будила его поутру в детстве. От этого у него по телу пробежали мурашки, он словно окаменел и смотрел на нее широко раскрытыми глазами не в силах что-либо сказать. А она словно этого и не замечала, все время бегая глазами, ища кого-то.

— Ты не видел своего отца? — сказала она, совсем не смотря в его сторону. — Ну что за манера опаздывать? Сколько раз ему повторять! — Она сперва закатила глаза, а потом томно вздохнула, как делала каждый раз, когда злилась. — Если увидишь его, поторопи, ладно?

Она прошла мимо Араки. Оцепенение в тот же момент спало с него, и он схватил за руку уходящую мать.

— Мама! Не уходи! Не надо! — Слезы потекли по щекам сами собой.

— Ну-ну, ты чего, дорогой? — Она ласково прикоснулась своей ладонью к его щеке. — Нам пора, ты же знаешь.

— Нет, я не хочу этого!

— Иначе никак.

— Тогда я пойду с вами!

— Нет, рано тебе еще, Хиро.

— Но…

— Послушай, когда-нибудь мы обязательно снова будем все вместе: я, ты, твой отец и брат. Но не сегодня, ладно? — Она улыбнулась, и на душе Хиро будто посветлело. В одно мгновение он успокоился и неловко и немного грустно улыбнулся в ответ.

— Хорошо.

Она убрала руку от его лица. Он закрыл глаза, чтобы утереть слезы, а когда открыл, матери рядом уже не было, только белый сливающийся с кафельным полом змей, зовущий его дальше. Покорно он пошел за ним.

Он вел Араки вперед, а тот едва за ним поспевал. Они шли по коридору, казалось, вечность, но в один момент неожиданно змей свернул с прямого пути. Сначала Араки не понял куда именно, ему казалось, что он просто растворился в стене, но присмотревшись, он увидел небольшой зазор, который, будто открывающиеся ворота, постепенно расширялся, и вот, наконец, он стал достаточно большим, чтобы и Араки смог пройти в него. Змей быстро прошмыгнул в открывшуюся темноту и исчез в ней. Но Хиро поначалу застыл в страхе, не решаясь шагнуть дальше. Он не хотел покидать светлого, пусть и бесконечного, коридора и вновь возвращаться в едкую всезаполняющую темноту, но отсутствие змея рядом заставило его прыгнуть туда. Один резкий рывок и к нему вернулся ужас, навеянный в этот раз не только тьмой. Он не смог приземлиться на ноги. Там просто не было никакой опоры, ни пола, ни земли, ни прежнего кафеля; он оказался в свободном падении и, словно глупая дичь, угодившая в ловушку охотника, пронзительно закричал от страха в бессмысленных, тщетных попытках ухватиться за что-либо, чтобы остановить это. Он зажмурился и, не найдя другого выхода, впервые в жизнь решил молиться. Хотя молитвой это назвать было сложно, в отчаянье он лишь повторял про себя: пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста; не зная даже, кого и о чем именно он просит. Падение закончилось так же внезапно, как и началось. Вдруг он почувствовал, что приземлился на что-то мягкое. Он открыл глаза и оказался в своей квартире на своем старом задрипанном диване.