Тахира Мафи – Поверь мне (страница 13)

«Повторяю, мне не нужны твои советы по этому поводу». Я стягиваю брюки, аккуратно складывая их, чтобы удержать маленькую коробочку, всё ещё застрявшую в кармане. — «Уходи».

Я включаю душ, звук которого искажает голос Уинстона. «Да ладно тебе, не усложняй. Я был единственным, кто согласился прийти за тобой этим утром. Все остальные были слишком напуганы. Даже Кенджи сказал, что сегодня слишком устал, чтобы разбираться с твоим дерьмом».

Тогда я замираю.

Я покидаю ванную, возвращаясь к закрытой двери в одних трусах-боксёрах. «Забрать меня для чего?»

Я чувствую, как Уинстон вздрагивает от звука моего голоса, такого близкого. Он увёртливо отвечает, говоря лишь: «Эм, да, я на самом деле не могу тебе сказать».

От этого по мне пробегает ужасающее беспокойство. Вина и страх Уинстона осязаемы, его тревога растёт.

Что-то не так.

Я в последний раз бросаю взгляд на пустую кровать Эллы, прежде чем отщёлкнуть замок. Я лишь смутно осознаю свой вид, что открываю дверь в нижнем белье. Я быстро вспоминаю об этом факте, когда Уинстон, увидев меня, преувеличенно делает двойное взятие.

Он быстро отводит глаза.

«Чёрт возьми… зачем тебе нужно было раздеваться?»

«Что происходит?» — холодно спрашиваю я. — «Где Джульетта?»

«Что? Я не знаю». Уинстон теперь полностью отвернулся, зажимая переносицу между большим и указательным пальцами. — «И мне не разрешено рассказывать тебе, что происходит».

«Почему?»

Он поднимает на это глаза, встречая мой взгляд всего на наносекунду, прежде чем резко отвернуться; крапчатый жар поднимается по его шее, жжёт уши. «Пожалуйста, ради всего святого, — говорит он, срывая очки, чтобы потереть лицо. — Надень что-нибудь. Я не могу разговаривать с тобой в таком виде».

«Тогда уходи».

Уинстон только качает головой, скрещивая руки на груди. «Не могу. И я не могу рассказать тебе, что происходит, потому что это должно быть сюрпризом».

Борьба покидает моё тело одним порывом, оставляя меня легкомысленным. «Сюрприз?»

«Можешь, пожалуйста, пойти принять душ? Я буду ждать тебя снаружи МТ (мед. точки). Просто… просто появись в одежде. *Пожалуйста*».

Я позволяю двери захлопнуться между нами, затем смотрю на неё, моё сердце бешено колотится в груди. От Уинстона исходит волна облегчения, затем проблеск счастья.

Он кажется… взволнованным.

Наконец я отхожу, снимаю трусы и швыряю их в стоящую рядом корзину для белья, прежде чем войти в быстро наполняющуюся паром ванную. Я ловлю своё отражение в зеркале во всю стену, прикреплённом к стене, моё лицо и тело медленно пожираются паром.

Это должно быть сюрпризом.

Какое-то долгое мгновение я, кажется, не могу пошевелиться. Мои глаза, замечаю я, расширены в этом тусклом свете — темнее. Я выгляжу для себя немного иначе, моё тело день ото дня становится всё более жёстким. Я всегда был в тонусе, но это другое. Моё лицо потеряло всякую остаточную мягкость. Моя грудь стала шире, ноги твёрже стоят на земле. Эти лёгкие изменения в рельефе мышц, в проступающих венах…

Я вижу, как старею.

Наши исследования для Переустройства указывали, что было время, когда *двадцатые годы* считались расцветом молодости. Мне всегда было трудно визуализировать этот мир, тот, в котором с подростками обращались как с детьми, где люди в свои двадцать чувствовали себя молодыми и беззаботными, их будущее безграничным.

Это звучало как вымысел.

И всё же… я часто играл в эту игру в уединении своего разума. *В другом мире я мог бы жить в доме с родителями.* В другом мире от меня, возможно, даже не ждали бы работы. В другом мире я мог бы не знать тяжести смерти, возможно, никогда бы не держал оружия, не стрелял из пули, не убил так много. Эти мысли кажутся абсурдными, даже когда я их думаю: что в альтернативной вселенной меня могли бы считать своего рода подростком, свободным от ответственности.

Странно.

Был ли когда-нибудь на самом деле мир, в котором родители выполняли ожидаемую от них работу? Была ли когда-нибудь реальность, в которой взрослых не убивали лишь за сопротивление фашизму, оставляя их маленьких детей растить самих себя?

Здесь мы почти все — отряд сирот, бродящих — затем бегущих — по этой сломанной планете.

Я часто представляю, каково было бы шагнуть в такую альтернативную реальность. Интересно, каково было бы сбросить тяжесть тьмы в обмен на семью, дом, убежище.

Я оставляю своё отражение, чтобы встать под горячую воду.

Я никогда не думал, что приближусь к тому, чтобы прикоснуться к такой мечте; я никогда не думал, что смогу доверять, или любить, или обрести покой. Я так долго искал укромный уголок тишины, место, где можно существовать без бремени. Я всегда хотел дверь, которую мог бы закрыть — хотя бы на мгновение — от насилия мира. Я не понимал тогда, что дом — не всегда место. Иногда это человек.

Я бы спал на холодном полу нашей больничной палаты до конца жизни, если бы это означало остаться рядом с Эллой. Я могу отказаться от тишины. Я могу разделить свою потребность в пространстве. Моё желание уединения.

Но потерять *её*…

Я закрываю глаза от давления воды, струи, прокладывающей русла по моему лицу, моему телу. Жар — бальзам, желанный на моей коже. Я хочу сжечь остатки вчерашнего дня. Я хочу объяснения всему, что произошло — или даже забыть это вовсе. Когда что-то разлаживается между мной и Эллой, я не могу сосредоточиться. Мир кажется бесцветным; мои кости слишком велики для моего тела. Всё, чего я хочу, больше всего на свете, — это преодолеть расстояние между нами.

Я хочу, чтобы эта неопределённость исчезла.

Я поднимаю лицо к струе, закрывая глаза, пока вода бьёт по моему лицу. Я глубоко дышу, вдыхая воду и пар, пытаясь успокоить сердцебиение.

Я знаю, что лучше не быть оптимистом, но даже запрещая себе думать об этом, я не могу не размышлять, что слово *сюрприз* редко ассоциируется с чем-то отрицательным.

Возможно, это был неудачный выбор слов со стороны Уинстона, но его мгновение возбуждения, казалось, подтверждало этот выбор; он мог бы выбрать более уничижительный термин, если бы хотел управлять моими ожиданиями разочарования.

Несмотря на все мои безмолвные протесты, надежда овладевает мной, выжимает из меня остатки самообладания. Я прислоняю лоб к прохладной плитке, вода бьёт по шрамам на моей спине. Я почти не чувствую этого, ощущения там притуплены из-за повреждения нервов. Рубцовая ткань.

Я выпрямляюсь от внезапного звука.

Я оборачиваюсь, сердце колотится, на мягкий вздрагивающий звук открывающейся двери ванной. Я уже знаю, что это она. Я всегда чувствую её, прежде чем могу увидеть, и когда я вижу её… когда она открывает дверь ванной и стоит там, улыбаясь мне…

Моё облегчение настолько острое, что я хватаюсь за стену, опираясь о холодную плитку. Элла держит две кружки кофе, одетая так, как часто бывает: в мягкий свитер и джинсы, её тёмно-каштановые волосы теперь такие длинные, что касаются локтей. Она ухмыляется мне, затем исчезает во внешней комнате, и я начинаю следовать за ней, почти поскользнувшись в спешке. Я хватаюсь за дверной косяк, чтобы удержаться, наблюдая, как она ставит кружки с кофе на стоящий рядом столик. Она скидывает теннисные туфли. Стаскивает носки.

Когда она стаскивает свитер через голову, у меня случается небольшой сердечный приступ. Она стоит ко мне спиной, но её спина обнажена. На ней нет лифчика.

«Ты крепко спал этим утром, — говорит она, бросая взгляд на меня через плечо, пока расстёгивает джинсы. — Я боялась тебя разбудить. Я вышла, чтобы взять нам кофе, но очередь на завтрак была очень длинной. Прости, что меня не было».

Затем она стягивает джинсы, стаскивая их с бёдер. На ней — лоскуток кружева, притворяющийся нижним бельём, и я смотрю, обездвиженный, как она наклоняется, чтобы рвануть последнюю часть джинсов, освобождая ноги.

Когда она оборачивается, я с трудом дышу.

Она настолько прекрасна, что я едва могу смотреть на неё; мне кажется, будто я шагнул в какой-то странный сон, изнуряющие страхи, охватившие меня вчера, каким-то образом забыты в мгновение. Жар проносится по мне с опасной скоростью, мой разум не может постичь то, что моё тело отчётливо понимает. Мне ещё так много нужно сказать ей… так много, что я помню, хотел спросить. Но когда она выходит из своего белья, проходит через открытую дверь ванной, в душ, а затем прямо в мои объятия, я не помню ничего.

Мой мозг отключается.

Её мягкое, обнажённое тело прижато к каждому твёрдому дюйму моего, и внезапно я не хочу ничего, ничего, кроме этого. Потребность настолько велика, что кажется, будто она может сломать меня.

«Привет, красавчик, — говорит она, заглядывая мне в лицо. Она проводит руками по моей спине, затем ниже. Я слышу её улыбку. — Ты слишком хорошо выглядишь здесь, чтобы быть совсем одному».

Я не могу говорить.

Она берёт мою руку, всё ещё улыбаясь, и прижимает её к своей груди, прежде чем медленно провести вниз по своему телу; она показывает мне точно, чего хочет от меня. Как она этого хочет.

Но я уже знаю.

Я знаю, куда она хочет мои руки. Я знаю, куда она хочет мой рот. Я знаю, где она хочет меня больше всего.

Я забираю её в свои объятия, подхватываю её ногу вокруг моего бедра, прежде чем поцеловать её, растворяя. Она такая мягкая, скользкая и нетерпеливая в моих объятиях, целуя меня в ответ с той поспешностью, что сводит меня с ума. Я откидываю её голову назад, когда отрываюсь, целую её шею, затем ниже; медленно, осторожно, заменяя мои руки своим ртом везде на её теле. Её отчаянные, полные муки звуки посылают ударные волны удовольствия сквозь меня, поджигая меня. Она тянется за спину, ища опору о кафельную стену, её спина выгибается от наслаждения.