Тадеуш Доленга-Мостович – Дневник пани Ганки (страница 46)

Мне приятно было уступить такому-то урагану. Подобные события всегда имеют привкус некой опасной безопасности. Он буквально омывал меня горячим дыханием.

– Ромек, опомнись, – неосмотрительно шепнула я тоном, который подталкивал к чему-то совершенно противоположному.

Однако этот безумец абсолютно не обратил внимания на мой тон, зато смысл моих слов осознал мгновенно!

Внезапно, в миг, когда я менее всего могла ожидать подобного, он отскочил от меня словно ошпаренный, взлохматил бессознательным движением свои волосы, второй рукой поправил галстук и простонал:

– Боже мой, боже…

И, прежде чем я успела сориентироваться и что-то предпринять, подхватил шляпу, пальто и выскочил в коридор. И что мне было делать? Ведь не могла я за ним гнаться. Мною овладел ужас при одной мысли, что он кого-нибудь встретит в коридоре – тогда сплетням и домыслам не будет конца. А ведь репутацию женщины портит то, что из ее комнаты выскакивает не сознающий себя мужчина и панически сбегает.

Кстати сказать, это странно, что мужчина, хоть бы и не осознавая себя, забывая необычайные переживания о мире Божьем, о поведении в обществе, необходимости придерживаться этикета, – никогда не забывает свои шляпу и пальто.

Собственно говоря, вся эта история меня скорее рассмешила, чем огорчила. Я наперед была уверена, что именно так он себя и станет вести. Глупыш. Чтобы больше об этом не думать, я принялась читать журналы, которые уже несколько дней как купила в «Рухе». И все же Ромек испортил мне настроение. Не могла я сосредоточиться. Этому юноше родиться бы во времена трубадуров и носить на шлеме перчатку дамы своего сердца. В нынешнюю эпоху такой типаж совершенно лишний. Я так была на него зла, что хотела даже дать в дневнике его настоящую фамилию. И только Доленга-Мостович отговорил меня. Твердил, что это было бы несправедливо. Возможно, он и прав.

Я написала письма матери и Яцеку. Естественно, и словом не упоминала в них о мисс Норманн.

Мне не хотелось спускаться на ужин, тем более что г-на Ларсена нынче нет, вместо этого приехали Скочневские. А следовательно, пришлось бы сесть с ними и проскучать целый вечер. Я приказала принести себе еды наверх. Теперь сижу и пишу. Интересно, когда же я получу ответ из Бургоса.

Четверг

У меня сегодня чрезвычайно насыщенный день. Утром позвонил Яцек. Телефонировал из Кракова, где он развлекает какого-то шведского министра, наведавшегося в Польшу. Разговор вышел у нас совершенно банальный, просто образец вежливости и супружеской заботы. Мне правда хотелось сказать ему нечто более теплое, но нужно было держать стиль. Может, он и ожидал, что я расскажу ему что-нибудь о его рыжей, потому что уж очень подробно расспрашивал, кто отдыхает в Крынице. Я специально долго рассказывала ему о Ромеке. Пусть знает. К Ромеку он всегда ревнует. Пришел бы в неистовство, если бы я поведала ему о письме, которое получила нынче утром. Однако я пожалела Яцека.

Итак, письмо. Мне принесли его вместе с завтраком. Ромек писал:

Начинаю без обращения, поскольку не имею права использовать те слова, которые рвутся из-под моего пера. А слов формальных употреблять не желаю и не могу. Уже идя к Тебе вчера, хотел я с Тобой серьезно и окончательно поговорить. Но убедился, что это выше моих сил. В Твоем присутствии я теряю контроль над нервами и над собой, и это приводит к совершенно неприемлемому поведению, такому, как мое вчерашнее. Самым настойчивым и сердечнейшим образом приношу Тебе за это извинения. Когда Ты призвала меня к порядку, я понял, что единственным спасением для Твоей чести и моего достоинства – наших святынь, которые мы более всего ценим на земле, – будет немедленный уход из Твоей комнаты.

Однако это не решило ничего и оставило мою драму, мою трагедию незавершенной. Я жажду, я должен ее завершить тем или иным способом. Увы, наши взгляды на жизнь диаметрально противоположны. Не думай, будто я настолько наивен. Отдаю себе отчет, что не так уж Тебе и безразличен. Мне досадно писать о подобных вещах, но я чувствую себя к тому принуждаемым. Итак, я узнал, что Ты сама желала сближения между нами, сближения такого рода, которое нанесло бы урон как Твоему достоинству, так и моей к Тебе любви.

Желала Ты – а скорее, казалось Тебе, что Ты желаешь. Я знаю Тебя слишком хорошо, чтобы не понимать этого. В Твоей светлой душе, в Твоем девичьем мире воображения нечто недостойное может явить себя лишь как мимолетный и случайный гость, каприз, появляющийся из упрямства, поднятый против правил моральности бунт – тех правил, в которых Ты выросла и которые сделались Тобой.

Я мужчина, и обязанность моя – все это знать, поскольку я и только я за все это понесу ответственность. Тем суровей виню я себя за то, что на миг позволил животным инстинктам овладеть мной. Было это непростительной слабостью с моей стороны.

Но я благословляю тот миг, когда – быть может, писать о таком и слишком смело – Ты даровала мне искорку надежды. Прости, что говорю откровенно. Я убедился, что Ты не только питаешь ко мне приязнь и симпатию, как и говорила, но, кроме того, имеешь – и еще раз прошу прощения за это слово – имеешь ко мне также влечение. Я до смерти не позабуду тот чудесный миг, когда Ты дрожала в моих объятиях. Не забуду Твоих сомкнутых век и приоткрытых губ. Но это не могло быть лишь влечение. Правда, у меня в подобных делах нет особого опыта, но клянусь Тебе, что это неправильно – вот так переживать миг безумия, как переживали его мы, не понимая, что для нас двоих это означает нечто значительно большее, чем обычное притяжение чувств, чем то, что в нас важно наименее. Говорю: для нас двоих. И я в этом уверен.

Единственная моя! Заклинаю Тебя всем, что правильно и прекрасно, заклинаю Тебя Тобой самой! Загляни в свою душу и спроси себя, не является ли чувство, в Тебе рождающееся, более глубоким, более важным и существенным, чем все, что Ты переживаешь.

И если Ты ответишь мне, что не знаешь, что еще не знаешь, то я оставлю Тебе столько времени, сколько Ты сама захочешь. Я Тебя не подгоняю. Если сумеешь Ты ответить мне утвердительно, значит, тотчас же выедешь в имение, к своим родителям, а я займусь формальностями, связанными с Твоим замужеством. Надеюсь, в Риме сумею решить это довольно быстро. Есть там у меня, благодаря родственникам моей матери-покойницы, значительные связи. Я не спал всю ночь, сжигая себя в тех мечтаниях. Но нынче уже при памяти и молю Тебя, чтобы Ты существенно и всерьез подумала над своим решением, которое окажется для меня приговором.

До завтра, до двенадцати часов я стану ждать Твоего ответа. Если не получу никакого, то пойму это как ответ отрицательный. Тогда я уеду и не увижу Тебя уже никогда в жизни.

Насколько же сложно выбрать слова для завершения этого письма, поскольку я с одинаковым успехом могу написать как смертельное и короткое «Прощай», так и исполненное радостного ожидания «До завтра».

Целую Твои руки. Целую с глубочайшим желанием и любовью.

Неизменно и навсегда Твой

Роман

У меня слезы на глазах стояли, пока я читала это письмо.

Так красиво меня еще никто не любил. Это воистину несчастье, что у него есть такие его принципы. Я уверена, мы бы чувствовали себя совершенно счастливыми.

Не понимаю, как можно так сильно усложнять себе жизнь. Ведь человек живет не для принципов – наоборот, это принципы должны служить жизни. Бедный Ромек! Естественно, я не напишу ему ни слова. Так будет лучше всего. Развод с Яцеком абсолютно немыслим. На самом-то деле я только его и люблю.

Не представляю себе жизни без Яцека. И даже если бы я его потеряла, ни за что бы не вышла за Ромека. В основе моей природы, как в любой незаурядной личности, лежит голод свободы. Ромек же, со своей ревностью, с принципами и со всем подобным багажом, делал бы для меня невозможным использование той свободы, которой я всегда пользовалась с тех пор, как стала замужней дамой. Нет. Ничего не напишу ему. Лишь пошлю цветы. Это будет красиво.

Однажды, когда мы с Яцеком уже постареем, я покажу ему письмо от Ромека. И другие письма. Ему ведь следует узнать, насколько он должен быть мне благодарен за то, что я не пожелала его покинуть.

В Крынице становится несколько скучновато. Ни с кем даже не поговоришь толком. Сидят обложенные кипами газет, с мрачными лицами. Я совершенно напрасно пытаюсь их убеждать, что войны не будет. Когда бы она готовилась, Яцек бы первым об этом знал и приехал бы ко мне. Гитлер займется Австрией, и на том все закончится.

Единственное, из-за чего я переживаю, это point de reveries^[77] для Отто Габсбурга^[78]. А он такой симпатичный. В прошлом году меня познакомили с ним в Ментоне. Представляю себе, как бы превосходно он выглядел в коронационном наряде. Я ему об этом даже говорила.

Вообще-то это нехорошо, что везде понаделали республик. Вот пусть кто мне скажет, после какого президента остались Версаль, Сан-Суси, Виндзор или хотя бы Вилянув и Лазеньки. А еще ведь все те красочные дворцовые церемонии, мундиры, титулы. Все это слишком красиво. В результате, хотя и нет монархии, в республиках тоже вводят при президентах придворные церемониалы. Мой отец говорит, что это идиотизм. И очень раздражается, сколько бы раз его не высмеивали на сей счет в обществе. Утверждает, что это печально, а смех означает некую форму снисходительности.