Тадеуш Доленга-Мостович – Дневник пани Ганки (страница 11)
– Знаете, тетя, должно быть, сегодня за обедом я съела что-то несвежее. Чувствую сильнейшую тошноту…
Скорчила при этом такое выражение лица, что не поверить мне было просто невозможно. Она побледнела слегка и сразу встала. Не глядя на меня, крикнула:
– Моя дорогая, тогда как можно скорее прими какое-то лекарство! А быть может, и ляг. Или выйди на свежий воздух… Прости, мне кое-что нужно сделать.
Когда она была уже подле дверей, я изобразила рвотный позыв. Не могла отказать себе в этом удовольствии. Тетя ускорила шаг, словно подогнанная кнутом лошадь. У выхода из столовой она двигалась уже чуть ли не рысью.
Не вычеркивая этот эпизод из дневника пани Реновицкой, я желал бы решительно отметить, что не приветствую такого отношения автора к тетке ее мужа. Вообще пугать теток при помощи симуляций неприятных физиологических симптомов – это метод, давно себя дискредитировавший и в большинстве случаев, как я имел неудовольствие убедиться, недейственный. Тетя как таковая, по самой природе своей, скорее, склонна в случае каких-то проблем в организме близких уделять им избыточное внимание, а не бросаться наутек. И делает она это, сказал бы я, с немалой для себя приятностью. (
Я боялась уже не застать пана Тоннора. Но он был дома и сразу узнал меня по голосу. Сказал:
– Я ждал вашего звонка.
– Не думайте, – подчеркнула я, – что позвонила бы, если бы не забыла у вас письма Гальшки. Все дело в ней – и только в ней.
– О-о-о, – отозвался он своим приятным баритоном. – Я бы никогда не осмелился допускать, что вы захотите обо мне вспомнить по каким-то иным причинам.
В тоне его я чувствовала некоторую самоуверенность и потому решила его осадить:
– Ваша скромность прекрасно говорит о вашем чувстве реальности. Но – к делу. У меня как раз есть немного времени. Я бы не хотела посылать никого из слуг, поскольку не могу доверять их тактичности. Предпочла бы решить проблему лично.
– И я того же мнения.
– Могла бы я нынче зайти к вам? То есть примерно через полчаса?
– С радостью буду ждать вас.
Я надела мое красивое темно-синее платье с легким белым узором. Правда, уже надевала его с десяток раз, но в данном случае это не играло роли, поскольку он-то его не видел. К этому надела я шляпку, светлее на три тона, стилизованную под кепи зуавов[25], и серую шубку из сонь. Этот мех меня молодит. Правда, в каракуле, в котором я была у него в первый раз, я выгляжу изящнее, но и солидней. Брызнула на себя «Voyage de noces»[26]. У них довольно острый дразнящий запах.
Он снова лично открыл мне дверь. Поздоровался со мной, как старый знакомый. Эти профессиональные соблазнители умеют все же обходиться с женщинами. По его глазам я видела, что он отметил каждую деталь моего наряда и ему все понравилось. Я сразу почувствовала себя уверенней. В комнате, где уже была, на этот раз царил хаос. На топчане, на столиках, на креслах лежало множество граммофонных пластинок.
– Прошу прощения за беспорядок. Как раз час назад я получил новые пластинки из Лондона. Ну и проигрываю их себе. Сейчас приберу. Некоторые – просто прекрасны. Вы любите граммофон?
Я не имела причин отрицать.
– Это хорошо, что у нас сходные интересы. Послушайте вот это.
Поставил и правда хорошую пластинку, до того мне незнакомую.
– Это все последние вещи, – пояснил он, собирая остальные и укладывая их на полках подле граммофона. – Есть люди, которые считают, будто лучшим языком для песен является итальянский. Лично я не придерживаюсь этого мнения. Любая мелодия, любая разновидность музыкальной фактуры требует своего языка. Просто представьте себе польский куявяк[27], который поют по-немецки, или испанское болеро – по-английски. Верно же?.. Это ваш тот прекрасный «мерседес», в котором я нынче утром видел пани на Модлинском шоссе?
– Вы меня видели?
– Мельком. Рядом с вами сидел джентльмен, к которому я, впрочем, приглядеться не успел. О чем сильно сожалею. Мог бы понять ваш вкус. Увы, я слишком быстро ехал… И все равно из-за вас едва не столкнулся с подводой.
Я сделала равнодушное лицо.
– Если вы глядите на всех женщин во встречных машинах, наверняка рано или поздно попадете в аварию.
– Вижу, вы считаете меня донжуаном?
– Донжуаном?.. О, вовсе нет. Это был бы слишком высокий ранг в данной категории. Скажем, полагаю, что вы обычный соблазнитель.
– Ошибаетесь. За мою не слишком-то короткую жизнь я знал немало мужчин. Но не видел еще ни одного соблазнителя. Я был бы горд, если бы мог считать себя исключением. Научите же меня, что следует делать, чтобы в этой категории достигнуть хотя бы самого низкого ранга.
Он слегка наклонился ко мне и с улыбкой в глазах посмотрел на меня довольно странным образом. Я призвала себя к порядку и направила разговор в безопасное русло.
– Педагогических способностей у меня нет. И уверяю вас, что отбираю у пана время вовсе не для этого. Я пришла, чтобы взять письма моей подруги.
– Ах, верно. Письма.
Он неторопливо поднялся и вышел в соседнюю комнату. Но вернулся не с письмами, а с бутылкой и двумя большими бокалами.
– Относительно писем, – начал он, – дело несколько усложнилось. Не желаете ли выпить чашку кофе?..
И, не ожидая моего ответа, нажал на звонок.
– Благодарю, но я спешу.
– Я принимал это во внимание, а потому кофе уже готов. Итак, вы знаете, что я честно хотел отдать вам те письма. Увы, открылись обстоятельства, которые перечеркнули мои планы. Вы говорите по-французски?
Я сразу поняла, почему он об этом спрашивает. Где-то в глубине отворилась дверь, и через миг вошла горничная с подносом. Я была удивлена ее видом. Это решительно неприлично, чтобы холостой мужчина держал у себя такую горничную. Она, конечно, не обладала классической красотой (девушки этого типа вообще очень быстро дурнеют), но сейчас выглядела неимоверно привлекательно. Невысокая брюнетка со вздернутым носиком и кожей красивого оттенка. Вела себя как врожденная и уверенная в себе кокотка, хотя не могло ей быть и двадцати лет. Что хуже, каждое движение ее казалось совершенно естественным. Должен существовать какой-нибудь закон, запрещающий холостым мужчинам пользоваться женскими услугами, а особенно – служанок, которым меньше сорока, а то и пятидесяти лет. Нужно бы поговорить об этом с отцом и сенатором Дарновским. Более всего сделать тут мог бы Станислав, но он такой идеалист, что не увидел бы в подобном факте ничего противоестественного.
А эта маленькая обезьянка была так самоуверенна, что даже улыбалась, видимо полагая меня неопасной. Господин Тоннор, казалось, совершенно не обращал на нее внимания и продолжал по-французски:
– Чрезвычайно советую вам этот напиток. Это по-настоящему старый и дорогой коньяк, какой сегодня непросто достать не только в Варшаве, но и в самом Париже. Я получил его случайно от одного моего знакомого. Но возвращаясь к вопросу писем вашей подруги: случилось нечто непредвиденное. Дело в том, что нынче утром она сама решила меня проведать и захотела, чтобы я отдал ей те послания. Вы себе даже представить не можете, с каким сожалением пришлось мне согласиться с ее просьбой. Естественно, не по причине писем, – добавил он со значением.
То, что он сказал, ввело меня в некоторое замешательство, и я даже не заметила, когда вышла эта распущенная горничная. Сомнений не было – он говорит правду. От Гальшки всего можно ожидать. Отчего она меня не предупредила? Ведь таким образом поставила в ужасно фальшивую и неприятную ситуацию. Этот господин готов думать, будто я знала о том, что письма взяты, но все равно пришла. Нужно бы обязательно прояснить это. Когда я сумела сосредоточиться, то сказала:
– Ах, вот как. Я прошу прощения за это. Я ничего не знала. Впрочем, у Гальшки не было времени, чтобы сказать мне об этом, поскольку нынче я почти отсутствовала дома. Обедала в «Бристоле», а прежде, как вы знаете, была на долгой прогулке. Правда, я ничего об этом не знала и очень извиняюсь.
Я потянулась за сумочкой и перчатками, но он решительно остановил меня:
– Погодите же. Мне известно, что вы ничего не знали. У меня даже есть этому довольно забавное доказательство.
– У вас есть доказательство? – спросила я радостно.
– Естественно: Гальшка ведь устроила мне ужасный скандал. Поскольку нрав у меня тихий и скандалов я боюсь, то от страха едва в окно не выскочил. Так вот, просто представьте себе: скандал был связан с вами.
– Как это – связан со мной?!
– О да. Мне пришлось выслушать довольно горькие упреки в моей неделикатности. Потому что Гальшка именно так назвала мою готовность вернуть ее письма в чьи-то чужие руки.
Я, несмотря ни на что, покраснела.
– Ничего не понимаю. Готова поклясться вам: Гальшка просила меня, чтобы я получила эти письма у вас. Она уверяла, что нет другого способа их у вас забрать. Поверите ли?
Он непринужденно засмеялся:
– Отчего же не поверить, прекрасная пани Ганка.
Он знал меня по имени! Может, и по фамилии. Вероятно, эта идиотка все выболтала! В хорошем же я положении! Я чувствовала такую злость к Гальшке, что даже готова была рассказать и о ней все. Пусть пан Тоннор знает: она посчитала его шантажистом, рассказывала о нем как об ужасном преступном типе. Только самоконтролю я могла быть благодарна, что в последний момент удержалась.