Тадеуш Доленга-Мостович – Дневник пани Ганки (Дневник любви) (страница 48)

Вторник

Между мной и Тото все кончено. И я очень этим довольна. Давно уже надо было это сделать. Вот как все произошло.

Я проснулась рано и включила телефон. В восемь пришел парикмахер, а через четверть часа раздался телефонный звонок. Я взяла трубку, но оказалось, что это Мирский. Он ничего не знал о нашей вчерашней ссоре с Тото и поэтому спросил, какие у нас (то есть у меня и Тото) планы на сегодня. Я сказала ему, что не знаю, так как Тото еще спит.

— Как это спит? — удивился он. — Ведь он час назад был у меня.

Я онемела. Итак, встал и не позвонил мне. «Ну, хорошо, — подумала я. — Ты обиделся, а извинишься сам». Я предложила Мирскому покататься на санях. Он с радостью согласился. В десять мы уже были внизу.

Когда мы проезжали мимо кинотеатра, нас обогнали сани. Я не поверила собственным глазам. В них сидел Тото рядом с мисс Норман. Тото смутился, но поклонился мне подчеркнуто холодно. А так как выдра смотрела в другую сторону, то я тоже позволила красноречивый жест: не шелохнулась. Мирский заметил, что я не поздоровалась, но ни о чем не спросил. Это было весьма тактично с его стороны.

Такого простить Тото я уже не могла. Он перехватил через край. Просто не могу описать, как я была зла. Мне он, конечно, безразличен, но ведь тут речь идет о моей чести. Так меня скомпрометировать! В первое мгновение я решила немедленно уехать прочь, однако, немного успокоившись, рассудила, что это было бы не в мою пользу. Тото мог бы подумать, что я им интересуюсь. Нужно остаться здесь еще хоть на пару дней. Плохо даже то, что я не ответила на его приветствие. Ну да ничего уже не поделаешь. Так и будет.

Вернувшись в гостиницу, я написала длинное и очень теплое письмо Яцеку. Это лучший человек, которого я знаю. Я даже готова простить ему его двоеженство. Во всяком случае, от него мне не приходится ждать таких неожиданностей, как от Тото.

Обедала я с Ларсеном. Как хорошо, что он пришел. Это очень облегчило мое положение. Но выдра была одна, а все мое общество шумно пировало в конце зала. Я притворялась веселой, и это видимо удивило моего партнера, поскольку он как раз рассказывал мне какие-то скучные вещи о России и о своих тамошних знакомых.

Тото, видимо, нарочно сел спиной к залу. Интересно, как он объяснил другим то, что мы не вместе. Наверное, придумал какую-то несусветную чушь. А впрочем, мне все равно. Я вернулась к себе, чуть не плача. Что-то неладно у меня с нервами. Да и не удивительно. Любая женщина на моем месте после таких переживаний уже сошла бы с ума. А тут еще этот Тото.

Наконец в пять он мне позвонил.

— Чем могу служить? — спросила я спокойно.

— Можно зайти к тебе на минуту? Я хочу поговорить с тобой.

— О чем? — спросила я таким тоном, который должен означать только одно: говорить нам не о чем.

Тото помолчал, тогда неуверенно сказал:

— Ну, надо же нам как-то поладить. Хотя бы для того, чтобы это не выглядело так дико. Для отвода глаз.

— Ну что же, ладно, — согласилась я. — Только с одним условием…

— А именно?..

— Обещай мне, что мы будем говорить только о том, каким образом закончить наше знакомство, и ни о чем другом.

— Обещаю тебе это.

Через пять минут он пришел. Впервые я присмотрелась к нему вполне беспристрастно. Не понимаю, как я могла иметь с ним что-то общее. Он просто вульгарный. Естественно, на определенном уровне. Но вульгарный. Живой образ банальности. Мог бы служить формой для изготовления таких же, как он, лиц, лишенных какого-либо внутреннего содержания, урожденных аристократов, шаблонно воспитанных и никчемных.

Он поклонился мне, но руки не протянул: видимо, боялся, что я не подам своей. Это опасение было не напрасно. Я показала ему на кресло и села сама.

— Собственно говоря, — начал он, — после того, как ты не поздоровалась со мной, я не должен разговаривать с тобой. Однако признай…

— По-моему, — перебила я его, — ты не должен был делать этого еще раньше.

— Что ты хочешь этим сказать?

— То, что ты мог предупредить меня о спектакле, который устроил перед обществом, публично разгуливая с той дамочкой. Ты поступил так, что Мирский подумал обо мне бог знает что. Я выглядела в его глазах несчастным и покинутым жалким существом. Так не делают. Конечно, ты волен щеголять перед всей Криницей своими успехами у всех международных авантюристок, какие только есть на свете. Это твое дело. Но ты мог бы по крайней мере предупредить меня. Именно так я понимаю приличия.

— К сожалению, ты сама лишила меня такой возможности, — ответил он. — Вчера я раз пятьдесят тебе звонил. Ты даже не соизволила взять трубку. Несколько раз стучал в дверь. Ты не соизволила отозваться. Что же мне было делать?

— Мог позвонить утром…

— Да? Утром? А зачем? Лишь бы убедиться, что твое плохое настроение не прошло? Какая у меня была гарантия, что ты будешь так добра и захочешь со мной разговаривать? Я приехал к тебе и только ради тебя. Устал, не спал, а ты меня так принимаешь. Нет, моя дорогая. Я не имею в чем себя упрекнуть.

— Напрасно. Я так не считаю. Но это уже не имеет значения.

— Да, — вызывающе согласился он.

— Ну, а дальше что?

— Хотя нам себя и жаль… — начал он.

Я перебила его.

— Мне тебя нисколько не жалко.

— Ну ладно, все равно, как это назвать.

— Совсем не все равно. Если так, ты можешь сказать своим друзьям, что я просто в отчаянии.

— Ганка, — укоризненно посмотрел он на меня. — Ты же сам знаешь, что я никогда такого не сказал бы. Что я никогда и ни с кем не буду говорить о тебе иначе, чем с искренней симпатией.

— Я в этом совсем не уверена.

— Даю тебе слово. Не знаю, почему ты вдруг так возненавидела меня, но я сохраняю к тебе те же чувства, что и всегда.

Я подняла брови.

— Ах, вот это новость! У тебя были ко мне какие-то чувства? Никогда бы не подумала.

Тото нервно дернулся в кресле и сказал обиженно:

— Мы условились не говорить о прошлом.

— Это ты начал.

— Ну, хорошо. И довольно. Теперь я хочу предложить тебе поддерживать в дальнейшем такие отношения, которые не привлекали бы внимания. Ведь мы так часто встречаемся. Не говорю уже о Кринице, где живем в одном отеле, но и в Варшаве тоже. Зачем давать повод к сплетням? Надеюсь, это не будет тебе очень неприятно. Ведь приходится тебе здороваться со многими людьми, которые тебе безразличны, а то и несимпатичны. Так мы сможем избежать сплетен. А это самое важное. Я хочу лишь одного: сохранить видимость прежних отношений.

— Не знаю, как это будет выглядеть после всех твоих выходок. Хороша видимость, когда ты неожиданно публично набрасываешься на ту рыжую англичанку. А во время обеда не берешь на себя труд поздороваться со мной.

Он горячо возразил:

— Чтобы ты опять не ответила мне? Будь же справедлива. А если тебе досадно, что я провел немного времени с той пани, то я могу не делать этого.

— Мне? Мне досадно! Смех, да и только! Да что мне до того? Хотя бы ты родил с ней кучу детей… Твое самомнение переходит всякие границы. Как будто мне нечего делать, кроме как беспокоиться о том, что ты за кем-то ухаживаешь, или добиваешься чьего-то расположения?

Он был страшно зол, но молчал. Поэтому я заявила:

— Хорошо. Я согласна на твое предложение. При встречах будем вести себя, как прежде. Разумеется, только в присутствии посторонних. Но запомни: никого мы не обманем, если одновременно ты будешь выставляться напоказ с той женщиной. Кстати, это жертва немного бы тебе стоила. Я пробуду здесь самое большее день или два.

— Это мне вообще ничего не будет стоить, хотя бы потому, что я сегодня уезжаю.

— Уезжаешь? — удивилась я. — Почему?

— Странный вопрос. Ведь я приехал сюда только ради тебя.

Я недоверчиво посмотрела на него.

— А она? Она тоже уезжает?

Он заметно смутился.

— Понятия не имею. Откуда мне знать?

— Это было бы интересное стечение обстоятельств, — засмеялась я.

— Что? — возмутился он. — Ты подозреваешь, что мы с мисс Норман сговорились и едем вместе!

— Это меня не интересует, — пожала я плечами.

— У тебя нет сердца.

— О нет, мой милый. Есть, даже в избытке. Уж если мне чего не хватает или не хватало, так это трезвого ума, чтобы не давала сердцу свободы там, где не надо. А ты никогда не ценил меня надлежащим образом.

Он возмущенно вскочил.