Тадеуш Доленга-Мостович – Дневник пани Ганки (Дневник любви) (страница 36)

Яцек несколько минут сидел молча.

— Может, ты и права, — сказал он наконец. — Я подумаю над этим вопросом. К счастью, это не горит.

Я возмутилась.

— Как это не горит! Ты думаешь, для меня большая радость — жить в такой атмосфере? Каждую минуту ждать скандала?

Яцек слабо улыбнулся.

— И для меня это не радость. Если бы ты знала, какие гнетущие и тяжелые были для меня эти долгие недели… Я ничего тебе не говорил, потому что надеялся, что мне удастся все это уладить. Однако теперь я счел необходимым рассказать тебе правду. Я так устал… Мне нужен был твой совет, и я благодарен тебя за него. Ты очень добра ко мне, хоть и считаешь, что я этого не заслуживаю. — Он встал и добавил: — Поступай так, как считаешь нужным. Помни только одно: доверить эту тайну хоть кому-нибудь — это все равно, что разгласить ее на весь город.

— Не бойся. Я сама это понимаю.

— Если бы можно было обратиться за помощью к твоему отцу… Он выдающийся адвокат и, может, сумел бы найти какой-то выход.

— Да, — согласилась я, — но это навсегда похоронило бы тебя в его глазах.

— Я знаю. И поэтому ты единственный человек, которому я доверился.

— Жаль, что ты не сделал этого три года назад, — ответила я как могла холодно.

Куда девалась его обычная непринужденность! Я чувствовала, что он не уходит, потому что не знает, как со мной попрощаться. Спросил, не нужно ли мне чего-нибудь на ночь, затем быстро поцеловал мне руку и вышел.

Было уже около часа ночи. Конечно, нечего было и мечтать о том, чтобы заснуть. А может, оно и к лучшему. По крайней мере, я смогла сейчас же, «по горячим следам», записать весь разговор.

Уже седьмой час утра. Сквозь щели в шторах в спальню пробивается свет. Вот измерю еще температуру и засну. А завтра уже как-то соберусь с мыслями и подумаю, какие выводы надо будет из всего этого сделать. Пока же знаю только две вещи: что Яцек заслуживает осуждения меньше, чем я думала, и, что он меньше достоин моей любви, чем мне казалось. Как он мог так любить ту выдру!

Суббота

Вчера у меня была такая высокая температура, что даже писать не хотелось. Дважды приходил врач. Яцек был настолько тактичен, что не навязывал мне своего общества. Хотя врач объясняет температуру нормальным течением болезни и утверждает, будто она не имеет ничего общего с нервами, но я уверена, что это результат ночного разговора с Яцеком. Так я ему, впрочем, и сказала.

Мама сидела возле меня целый час и была крайне напугана. Об этом свидетельствует хотя бы то, что она ошибочно подала мне вместо микстуры ложку перекиси водорода. К счастью, я это заметила и не выпила. Все же дядя Альбин, наверное, отчасти прав в своей оценке маминых умственных способностей. Вечером я, видно, бредила. Это еще хорошо, что в то время в комнате не было никого, кроме мамы. Из ее рассказа я узнала, что говорила о Роберте, о стрельбе и битых курах. Называла якобы еще много всяких имен. Но напрасно я расспрашивала маму: она ничего не могла связно передать. Тем лучше. Порой и не очень острый ум может пригодиться.

Сегодня я чувствую себя вялой, но спокойной. На свои переживания последних недель смотрю словно издалека, как на вещи, не касающиеся непосредственно меня.

Сейчас прекращаю писать. Приехал Доленга-Мостович и через час должен быть у меня. Как это хорошо! Наконец нашелся кто-то, кому я могу доверять, и кто может дать мне совет. Я заранее решила, что сделаю так, как он скажет. Надо сказать, чтобы сменили постель, и переодеться самой. Слава богу, случайно осталось еще полфлакона «L'Аimаnt» («Любовник» (франц.)). Ему так нравились эти духи. (Кстати, они уже вышли из моды).

Представляю себе, как его удивят мои страшные испытания. Я имею все основания думать, что он никогда не считал меня глупой гусыней, однако ему невдомек, что со мной могут произойти такие из ряда вон выходящие события.

Суббота, вечер

Итак, он был у меня. Едва вступив в прихожую, он встретился с Яцеком, который выходил из дома. Я слышала, как они обменялись несколькими общими фразами. Мне кажется, Тадеуш не любит Яцека, хотя он никогда мне об этом не говорил и даже не намекал. С самого начала, как только они познакомились, отношения между ними не выходили за пределы обычной светской любезности.

Здесь автор дневника ошибается. У меня нет, и никогда не было ни малейшей причины чувствовать неприязнь к п. Реновицкому. Всегда считал его человеком, достойным всяческого уважения, одаренного большими способностями и незаурядным вкусом, о чем может свидетельствовать хотя бы тот факт, какую он выбрал себе жену. Если за несколько лет нашего знакомства мы и не сошлись с ним поближе, то это объясняется двумя обстоятельствами: во-первых, сферы наших интересов были весьма далеки, а во-вторых — собственно, сам п. Реновицкий давал мне почувствовать определенную холодность и сдержанность по отношению ко мне. Да, впрочем, я его за это не осуждаю, принимая во внимание хотя и несправедливые, однако для него, может быть, и небезосновательные мотивы этой неприязни. (Примечание Т. Д.-М.)

Яцек проводил его в мою комнату. Не знаю, догадывался ли он, что перед ним человек, чье мнение будет иметь решающее влияние на мое дальнейшее поведение. Во всяком случае, он смог сделать не лишенное глубокого смысла замечание, сказав с непринужденной усмешкой:

— Вот еще один врач: специалист по делам души. Доктор! Отдаю под вашу опеку мою пациентку.

Мостович, видимо, усмотрел в его словах какую-то тень недоброжелательности, потому что сказал:

— Было бы точнее, если бы вы назвали меня знахарем.

В свою очередь Яцек сказал ему несколько банальных комплиментов по поводу романа «Знахарь», а я добавила, что знахарям верю больше, чем дипломированным врачам.

После этого Яцек попрощался и ушел.

— Из вашего письма, пани Ганечка, — присаживаясь, заговорил Мостович, — я понял, что здесь нужен не один знахарь, а целый консилиум. Неужели у вас действительно такие уж большие неприятности?

— Это очень серьезное дело. Но мне не нужны ни врачи, ни знахари. Помочь мне могут лишь двое: друг и умный человек. А так как в вашем лице, пан Тадеуш, эти двое объединяются, то я и решила обратиться к вам.

Он засмеялся.

— На всякий случай, вы бы нашли еще какого умника. Надеюсь, что ваша болезнь не имеет связи с происшествиями, на которые вы мне намекали?

— И да, и нет. У меня обычный грипп. Но простудилась я как раз из-за них. Представьте себе: лишилась чувств при раскрытом окне и целый час мерзла, пока меня нашли. Да, впрочем, этот случай не имел никакой связи с тем чудовищным бедствием, которое нависло надо мной с начала этого года, а точнее, с Рождества.

И тут я обстоятельно, не пропуская ни одной подробности, рассказала ему все с самого начала. По выражению его лица я видела, какое большое впечатление произвело все это на него. Он слушал сосредоточенно, и я неоднократно замечала в его взгляде удивление.

Мне чрезвычайно важно опровергнуть одну неточность в словах п. Ганки Реновицкой. Как видно, ей изменяет память, когда она утверждает, что рассказала мне об этом деле с мельчайшими подробностями. На самом же деле, то ли в спешке, то ли из-за болезни, она очень много их упустила, что в значительной мере привело к несколько иному освещению ее драмы по сравнению с тем, что я узнал только через год из этого дневника. Если бы я еще тогда знал все обстоятельства так, как знаю их теперь, то наверняка мой взгляд на все это дело, а также соответствующие советы и наставления имели бы совсем иной характер. Этим примечанием я хочу реабилитировать себя. Однако я не имею ни малейшего намерения свалить вину за те осложнения, которые возникли позже, на мою очаровательную рассказчицу. (Примечание Т. Д.-М.)

Когда я изложила все, пан Тадеуш задал мне несколько вопросов в связи с делом Роберта, немного пожурил меня за легкомыслие и, переходя к Элизабет Норман, сказал:

— Здраво рассуждая, у вас нет другого выхода: пан Реновицкий должен развестись с той дамой, а потом где-то потихоньку вступить с вами в новый брак. Тогда с точки зрения закона дело будет улажено.

— Новый? — испугалась я. — Зачем?

— Видите ли, дорогая пани Ганечка, с точки зрения церкви ваш брак действителен и останется действительным и в дальнейшем. А вот по закону он не имеет ни малейшей силы, потому что ваш муж, будучи уже женат, не мог вступить в этот брак. Поэтому он должен получить развод, а потом вы должны вступить в гражданский брак. Тогда все будет хорошо.

— Это же страшно подумать, сколько хлопот, — сказала я. — Но самое главное то, что та ужасная женщина не дает ему развод. Вот вы скажите: как ее к этому принудить?

Он развел руками.

— Ну, я же не адвокат.

— Но вы писатель. Представьте себе, что вы должны разрешить такую ситуацию в романе. Что бы вы предприняли?

Мостовича это видимо позабавило, потому что он долго смеялся. Потом задумался и сказал:

— Сюжетный выход из такой ситуации был бы, может, и легче, чем в жизни, но он тоже требует довольно рискованных мероприятий и определенного мотивирования.

Я вся обратилась в слух…

— Итак, мы имеем в этой драме три действующих лица: вас, ее и вашего мужа. Обе женщины хотели бы удержать его при себе. Он, несомненно, хочет остаться с вами, но та другая, имеет в руках оружие, с помощью которого может вынудить его к капитуляции, или погубить. Как в этих обстоятельствах должна поступить первая женщина, то есть вы?.. Ей надо постараться лишить соперницу ее оружия.