Таде Томпсон – Роузуотер (страница 5)
– Меня зовут Молара, – говорит она.
Я ловлю одну из рыб клювом и ломаю ей хребет, потом бросаю на пол, себе под лапы. Она дергается и затихает.
– Покажись, – говорю я.
– Я не знаю как, – отвечает Молара.
Точно из диких. Я говорю, повторяя слова моего инструктора:
– Подумай о том, что любишь; о том, что ненавидишь; о том, чего боишься; о чем-то отвратительном или прекрасном. О том, что производит на тебя впечатление.
Пожарные машины всех форм и размеров проносятся мимо с выключенными мигалками. Среди них есть игрушечные. За каждой бежит процессия в красном, крошечные лилипуты позади игрушечных, великаны следом за настоящими.
Перед лицом у меня распускается бабочка. Расправляет крылья, размах которых больше четырех метров. Она черная с синим, и ее крылья движутся в медленном величественном ритме.
В этот момент я просыпаюсь, выдернутый из ксеносферы телефонным звонком. Пару секунд я ничего не соображаю. Телефон замолкает, потом звонит снова.
– Да? – говорю я.
– Ты уже должен быть здесь, – сообщает Бола. – У тебя голос как с похмелья. У тебя похмелье?
– Ох, черт.
Я чудовищно опаздываю.
На голове у меня непонятно что, но лучше, чем у металлоголовых, так что сойдет. Клиенты облепили банк, как муравьи оброненный ребенком леденец. День после Открытия всегда хлопотный, потому что люди хотят повидать своих врачей и сдать анализы, чтобы подтвердить исцеление. Медицинское сообщество в Роузуотере не слишком крепкое и оживает только в это время года. Думается мне, навыки у них подзаржавели.
Файервол поставили без меня. Они читают Толстого. Я сижу в комнате отдыха и натираю открытые участки кожи кетоконазоловой мазью, чтобы не выходить в ксеносферу. У банка это самый тяжелый день в году, а мне не хочется утомляться еще сильнее. Я пью омерзительный растворимый кофе чашку за чашкой, чтобы не уснуть, бомбардир на скамейке запасных.
Интерлюдия: Задание 1. Лагос: 2060
Невыносимо жарко, но я все равно жду. Ручейки пота стекают по спине, затекают между ягодиц. Кое-как дышать я еще могу, но спертый, бедный кислородом воздух угрожает вырубить меня. Отдушка нафталиновых шариков забирается мне в нос и мозг, нашептывает правду и вымыслы о моей жене. Я едва удерживаюсь на месте. Висящая в шкафу одежда поглаживает мне спину. Внизу, у ног, теснится обувь, отвоевывая свободное место. Висящий ремень звякает при движении, и тишина делает звон оглушительным. Моя левая рука покоится на теплом дереве двери, правую я прижимаю к боку, нож тянет ее вниз.
Я жду.
В любой момент.
Я слышу, как где-то в доме хлопает дверь. Слышу писк автозапора и хихиканье, от которого я прихожу в бешенство. Вижу красные вспышки в темноте, словно на долю секунды к глазам приливает кровь. Чувствую, как сердце гонит ее по моему телу, вынуждая меня двигаться. Я жду.
Спотыкаясь и ошибаясь, двое людей проходят через мой дом, через наш дом. Распахивается дверь в комнату. Я представляю, как они стоят там и целуются. Я слышу, как чмокают их губы. Мой кулак сжимается на рукояти ножа.
– Перестань, – говорит моя жена, но при этом смеется.
– Хорошо. Нет значит нет, – отвечает мужчина с напускной серьезностью.
До меня долетает запах ее духов. Я слышу предательский шорох спадающей на ковер одежды.
– Правда? – говорит моя жена.
Теперь кровь поет у меня в ушах. Голова словно распухла, во рту пересохло. Я чувствую, как съеживается мошонка.
Лидия, Лидия, Лидия.
Не знаю, мои это мысли, или любовник моей жены повторяет ее имя, но ее первый вздох удовольствия становится для меня сигналом.
Я вырываюсь из стенного шкафа. У меня есть несколько секунд полной свободы, потому что, переполненные страстью, они меня не слышат. Я у кровати. Лидия обнажена, лежит на спине, раздвинула ноги. Он – между этих ног, погрузил руку в ее влагалище и начинает поворачивать голову.
Я режу его первым, в шею, с хирургической точностью. Брызжет кровь, но я не обращаю внимания и дергаю его за правую руку. Лидия кричит. Ее зрачки – почти мультяшные кружочки, таких огромных белков я никогда не видел. От злости я погружаю нож в ее левую глазницу, достаю его, потом втыкаю ей в горло. Оглядываюсь на мужчину, который держится за шею и орошает ковер своей кровью. Его рубашка промокла. Он делает беспорядочные движения, скоро он умрет. Я поворачиваюсь к Лидии, которая захлебывается кровью.
Мне спешить некуда…
Меня рвет.
Я падаю на четвереньки и изрыгаю желто-зеленую слизь.
– Ох, сука. Это он сделал, – говорю я.
Охсукаохсукаохсука.
– Ты уверен? – спрашивает Феми. – Ни волос, ни ДНК, ни вещественных доказательств.
Я кашляю.
– Еб же твою мать, Феми, если я сказал, что это он, значит, это он. Это сделал он, ясно? Это, блядь, сделал я.
– Кааро, успокойся. – Она кладет руку мне на спину, но я ее стряхиваю.
– Я это сделал. Купил геножор, обработал им себя, а после того как убил их, выпустил в комнату. Элегантный хак дронов – и мои следы стерты с камер наблюдения. Я оплатил слепоту гостиничного персонала. Утопил их в реке иностранной валюты. Они и на смертном ложе будут клясться, что меня не видели.
Меня рвет.
– Кааро, ты имеешь в виду его, так ведь?
Ох, сука, как мерзко. Ох, сука. Ori mi. Помогите! Лидия! Лидия!
Какого хера я чувствую себя, словно… В чем я виноват?
– Помоги мне, – говорю я. – Помоги.
Я заползаю в угол. Меня трясет не переставая. Я не могу не видеть свою поднимающуюся и падающую руку, широко открытые глаза, бьющую кровь…
– Сверхидентификация, – говорит доктор. Я не помню его имя. Мне он не нравится.
Три месяца после задания. Я изолирован, «выставлен на холод», как это называют. Меня запихнули в мозгоправку для полевых агентов, которые двинулись башкой, а я совершенно определенно двинулся башкой.
Он продолжает:
– Вы слишком сильно идентифицировали себя с объектом. Границы эго размылись, и вы утратили целостность собственного «я». Вы думали, что вы – это он.
– Здесь я это понимаю, – говорю я, указывая на свою голову, – а сердцем – нет.
Он смеется.
– Это уже прогресс по сравнению с тем, каким вы прибыли. Если понимаете головой, то и сердце к этому придет.
Я не совсем уверен. Я не совсем уверен, кто я. То есть знаю, что я – Кааро, и работаю на О45, и обучался у профессора Илери, и живу в Роузуотере, и… но… но я
Я чувствую, как по щеке стекает слеза.
– Док, я скучаю по ней, – говорю я. – Если мы никогда не встречались, почему я так по ней скучаю? Почему я чувствую себя виноватым?
– Может быть, вы чувствуете вину, потому что есть кто-то, кого вы, Кааро, подсознательно желаете уничтожить. Убийство Лидии осуществило это желание. В глубине нашего разума таятся демоны и гремлины животных инстинктов, стремящиеся к выражению.
Он бросает взгляд на монитор и спрашивает:
– Вы принимали таблетки?
Нет.
– Да.
Нет. У меня из-за них не стоит.
– Это третий антидепрессант, который мы попробовали. Я никогда не видел такой сильной реакции. Илери думает, это из-за того, что у вас более развитые способности, чем у всех остальных.
– Моя жена умерла. Я же должен грустить, правда? – спрашиваю я.
– Кааро, вы никогда не были женаты. Вы даже не встречались с Лидией. Вы провели время в голове ее мужа-убийцы. Опыт вас настолько потряс, что вы не можете отстраниться. Таблетки не работают. Я хотел бы попробовать кое-что еще.