Т. Шмидт – ССД: Юнион (страница 5)

«Засранец, переводящий стрелки, чертов Преобразователь недоделанный».

Мэри безжалостно вдавила ботинок в педаль газа. Они пронеслись мимо общежития Художественной Академии: студенты, похожие на двухметровых школьников, суетились у входа с надписью «день открытых дверей» с одинаковыми деревянными планшетами. Один из них выронил свой планшет на мостовую, и тот, с ударом раскрывшись, явил миру пеструю кутерьму акварельных набросков.

– Да времени у меня, мать твою, не было на просмотр твоих творческих потуг, но, видимо, это уже не горит!

– Рыжая-бесстыжая матершинница, тебе стоит выбрать одну профессию. Ты либо редактор, либо корректор, либо журналист.

– Я это делаю ради денег. Если все мои писатели будут садиться в тюрьму, никакого навара с них я не получу.

«Особенно если я еще и залог за них вношу», – хотела добавить Мэри, но вовремя заметила «владимирское грустное лицо». С таким лицом Владимир ходил последние полгода, с лицом неизменным, как фотокарточка, и с ним же он появился в ее кабинете. Ему не нужно было умолять о работе: Мэри знала, кто стоял перед ней. Теперь же «владимирское грустное лицо» – это, вроде как, внутренняя шутка, маленький отголосок самого страшного падения в его жизни.

Владимир молчал. Его запал потух так же быстро, как и непоколебимая уверенность в себе, стоило лишь напомнить ему о такой мелочи, как тюрьма.

– Ты мне должен.

– Да, в курсе.

Миновав три квартала в гробовом молчании, Мэри, уставшая разглядывать расклеивающегося Владимира, и совсем немного пожираемая взыгравшей совестью, вытащила из кармана пальто блокнот, бросив его назад. Владимир ловко словил его в воздухе.

– Что это?

– Ну знаешь, я ведь обожаю просто стоять под дождем на улице во время стихийных протестов, – саркастично сказала она, вывернув руль на перекрестке. – Ведь весь материал для выпуска мы собрали, не так ли?

– У-ля-ля! Недурно, – Владимир хмыкнул, перелистнув несколько страниц, – «Департаменты – безжалостная машина государства», «Триумвират больше не сторонник народа», – он хохотнул. – Ну надо же! Сильнее “в лоб” и не написать. Получится неплохая статья.

– На первой линии, – довольно отозвалась Мэри, поймав глаза Владимира в отражении. – Если повезет, успеем в завтрашний номер. Причешешь все это до читабельного вида?

Наконец зажегшийся предвкушением взгляд Владимира азартно блеснул.

– С превеликим удовольствием.

Борясь с желанием победно ударить по рулю, Мэри улыбнулась. Завтрашний выпуск будет просто отличным.

– Осталось дополнить статью мнением государственного служащего.

Остановившись на соседней от издательства улице, Мэри опустила монетку в приемник – раздался знакомый щелчок коммутатора. Просьба соединить ее с Сигрисом прозвучала как-то слегка издевательски, когда она забыла упомянуть, что связь междугородная. Прошло несколько секунд, прежде чем ворчащей проводнице удалось их соединить.

Мэри обернулась, глядя на Владимира. Тот рассеянно курил и рассматривал носки туфель, опираясь на дверцу машины, а поймав ее взгляд, вяло махнул рукой. В трубке наконец послышалось хриплое ото сна протяжное «алло». Сигрис, только вступивший в пограничное состояние между преподавателем медицинского и бывшим хирургом в полную смену, открыл для себя концепцию «здорового сна» и теперь спал где и когда придется.

– Ответь на пару вопросов, – Мэри накрутила провод на палец.

– И никаких «привет, как твои дела». «Прости, что разбудила», – последнее он произнес с нажимом, явно пытаясь надавить на жалость. Мэри хмыкнула, не собираясь его обнадеживать.

– Когда отдашь мне долг за партию в вист, – не успела она развернуть предложение, как Сигрис издал вялое «ха!». Мэри закатила глаза.

– Дядя сказал, что это не считается. Что было на круизном лайнере, остается на круизном лайнере.

– Да? В таком случае, я звоню ему сразу после того, как поговорю с тобой. Если папа будет заступаться за тебя, как за голодного, но подающего надежды молодого врача, я напомню, что в списке твоих клиентов недавно появилась Пшеничная Баронесса.

– Так, – Сигрис шумно вдохнул, вторя помехам в трубке. – Не надо проводить мне журналистский допрос. Почему бы тебе не поговорить со мной, как со своим любимым дорогим кузеном, а не очередным коррумпированным засранцем? У вас в Вандельме не слышали про «честный свободный рынок»? Дядя явно не понимает цену деньгам, если моя зарплата для него – крохи с барского стола. Я даже обижен слегка, хотя его не виню. Мог бы я потратить три зарплаты врача на завтрак на круизном лайнере, я бы тоже…

Сигрис, догадалась Мэри, в своей излюбленной манере нарочно тянул время, чтобы она потратила лишние монеты на таксофон, а зная ее почти параноидальную бережливость, совершал он это без сожалений. Мэри расценила это как укол. Раздраженная, она легонько пнула корпус телефонной будки, отчего шелушащийся тошнотно-голубой лак посыпался на пол.

– Мне всего-то нужно узнать у вас с Улиссой мнение по одному небольшому политическому вопросу…

– Не втягивай Улиссу в эту свою оппозиционную чехарду. Нужен политолог – иди к политологу. А я иду спать.

Издевательски щелкнул коммутатор. По крыше будки что-то сначала простучало неуверенно, а потом со всем размахом. Мэри бросила трубку на таксофон – раздался жалостливый звон, и она обернулась. Владимир, прикрываясь полами пальто, втиснулся в телефонную будку.

– Ну что?

– «Нужен политолог – иди к политологу», – передразнила Мэри. Владимир усмехнулся – мокрые усы его смешно дернулись.

– Что и следовало ожидать.

Она отмахнулась.

– Плевать. Сами разберемся. – Мэри поправила пальто, пригладив распушившиеся от дождя волосы. – Пойдем, пока Лула не внесла последние правки.

Владимир бы назвал это умопомешательством на фоне мании преследования – бросать машину у небольшого переулка, куда обычно выходят на перекур работники издательства, чтобы не светить номерами перед дверями – но Мэри предпочитала называть это «предусмотрительностью». Одного печального опыта с представителями закона ей было достаточно, и повторять она явно не собиралась.

Перебежав улицу, скрываясь между козырьками кофеен, они вышли на широкую часть проспекта. Старое, слегка потрепанное временем здание редакции бледнело облупившейся штукатуркой, а широкие окна его, местами потемневшие от извести, блестели под каплями бьющегося в них дождя. Мэри столько раз подавала прошение о реставрации здания, что уже и не помнила, с каких пор ее начала пугать осыпающаяся над куполообразным входом лепнина. Впрочем, аварийное состояние внешнего вида издательства едва ли можно было назвать проблемой. Вывернув из-за угла, Мэри резко затормозила.

Перед зданием издательства выстроились подозрительной линейкой одинаковых марок пять черных автомобилей. Номера гармонировали друг с другом почти с нумерологической дотошностью.

Владимир остановился рядом.

– Что им здесь нужно? – севшим голосом спросил он.

– Я не думаю, что это за тобой, – поспешила успокоить его Мэри, хотя сама она была встревожена на меньше. – Но лучше скройся где-нибудь пока.

– Понял, – ответил Владимир, и следом его плащ затерялся где-то в равнодушно гудящей толпе.

Мэри распахнула тяжелую дверь, навалившись всем телом. Всякий раз она с неудовольствием замечала, с каким ворчащим скрипом эти двери приветствуют и ее, и коллег, и случайного проходимца, но сейчас ей показалось, что скрипят они как-то траурно и тише, чем обычно. Мэри заметила незнакомые фигуры – серые плащи, черные широкополые шляпы – мужчины попытались лениво преградить ей путь, но расступились, стоило ей представиться.

В издательстве царил хаос. Вывернутые архивные папки, брошенные куда придется, и несколько вскрытых сейфов были выволочены в холл; на полу из мозаичного камня, устланного бумагой, в нескольких местах кляксами темнели следы от сухих чернил. Коллеги Мэри сгрудились в замершие кучки в поисках защиты друг у друга, озирались, посматривали на тех несчастных, пытавшихся улизнуть на второй этаж товарищей, которых теперь въедливо и громко допрашивали на каменных ступенях, пока по залу в бурной деятельности сновали все те же люди в серых плащах и черных шляпах. Недаром, думала Мэри, в журналистском жаргоне появилось не столько остроумное, сколько ассоциативно четкое «подберезовики» – так их начали называть сравнительно недавно, но прозвище уже успело стать нарицательным.

Мэри, если бы в ужасе не замерла перед раскинувшейся на ее глазах картиной, конечно, посвятила бы себя рассуждениям об этической и профессиональной стороне использования таких вот микологических жаргонизмов.

– Мэри! – Кто-то вцепился в ее рукав. – Сразу скажу, не бесись, меня заставили вскрыть картотеку!

Лула, бледная, точно привидение, со сбившимся набок бантом на блузе, она выглядела, как человек, который только что вырвался из-под конвоя. Следом за ней из комнаты вышли несколько мужчин в форме, но по ним было очевидно, что несчастная едва ли представляла для них угрозу. Мэри наклонилась к девушке, крепко придержав ее за предплечье.

– Сколько здесь людей? И “козырьки” почему не приехали? – Мэри заозиралась, понизив голос. – Они в пути, или их вообще не вызывали?

– Нет, без задержаний. Пока. Лишнего шуму они не наводят, поэтому, как сказал капитан Рошар, они просто вынесут некоторые бумаги и все. Фу, меня как будто раздевают прилюдно…