Т. Шмидт – ССД: Юнион. Том 1 (страница 10)

– Мисс Инрис! – Эндли, появившийся в тот момент с бокалами в руках, расстроенно окликнул , но ее силуэт исчез среди толпы. – Прошу меня простить, не знаю, что на нее нашло. Ученые, сами понимаете, такой народ…

Дориана и Джон переглянулись. В суженных зрачках Дорианы до сих пор плескалась паника и непонимание.

– Все в порядке, Эндли, – стараясь разрядить обстановку, сказал Джон.

Недовольно поджав губы, Эндли поставил бокалы на столик.

– Вы не подумайте ничего, она вообще славная женщина. Просто немного своеобразная.

– Да пустяки, – некрепко подтвердила Дориана, ощущая охающее в груди сердце.

Джон вынул из нагрудного кармана платок и протянул его Дориане. Быстро схватив его, она смахнула проступившую на лбу испарину.

– Дориана, вы в порядке? – поинтересовался Эндли, наблюдая, как схватив ледяной бокал, Дориана не глядя опрокинула в себя его содержимое, моментально скривившись.

Зажмурившись от разошедшегося по горлу спирта, Дориана помотала головой.

– Не берите в голову. Просто здесь и правда жарко. – Она со стуком опустила бокал на стол и вытерла губы тыльной стороной ладони, все еще морщась. – А что это было? На вкус отвратительно.

– Джин-тоник, – слабо произнес Эндли, обменявшись с Джоном говорящими взглядами.

Спрятав щедро подаренный платок в карман юбки, Дориана бодро улыбнулась. Алкоголь заплясал в крови, вытеснив паранойю, смешался с ней, подогревая какое-то нервное веселье. Дориана подмигнула Джону и ловко поправила ворот блузы, поймав свое отражение в поверхности кувшина.

– Кажется, нас уже заждались, вы так не думаете?

Она обернулась на наблюдающих за ней Эндли и Джона, до сих пор находящихся в замешательстве, и подхватила их обоих под руки. Вечер обещал быть веселым.

***

Элеонора прикрыла глаза. Веки подрагивали, стоило ноте зазвучать хоть немного бито вместо того, чтобы зефирным облаком распуститься в воздухе; она опускала смычок, словно сдерживая остервенелость, какую-то беспричинную ярость, а поднимала извинительно, немного неуверенно. Как если бы она резко полосовала себя смычком, а затем, не прочувствовав вовсю желаемой боли, медленно вела его обратно по кровоточащей ране. Марафина передернуло. [кусок с элли]

На подмостках, все в том же белом тюле, слоями натянутом по кромке, Элеонора гипнотизировала толпу своим талантом элегантно пытать музыкальные инструменты. Оркестр за ее спиной наблюдал за выходкой невесты, как за инициацией: с почтением и трепетом. Снова неидеальная нота – Элеонора выругалась одними губами и уверенно продолжила, как прокомментировал бы Марафин, «наяривать» унылую вальсовую композицию.

Марафин неуверенно лавировал между людьми, недавно униженный, а потому чувствующий себя жалко, и игнорировал протянутые руки или возгласы узнавания. Элеонора вернула скрипку хозяину, который все ее выступление неловко мялся в стороне, спустилась с подмосток, окинула обстановку взглядом поверх голов и проплыла к колонне, пришвартовавшись к ней, как к безопасному месту.

– Элеонора! – Марафин приветственно раскинул руки, бодро шагая в ее сторону. Элеонора заметила его, и тот не без удовольствия заметил, как побледнело ее лицо. – Я донимал вашего мужа добрые полчаса, и вы думали, что вас минует чаша сия?

Элеонора пару раз открыла рот, как рыбка, а потом степенно кивнула. Марафин расценил этот жест как свидетельство своей победы еще на старте. Она уставилась в свой бокал.

– Если кто и составлял список гостей, то не вы. Меня бы тут не было. Где здесь вино? – Марафин беспечно заозирался. – Я помню, как ровно три года назад объявлял по радио: «Сухой закон был пересмотрен! Аболиция!» – и с тех славных циррозных пор, кажется, ничего не изменилось.

– Ага.

– Не изменилось ведь? – Марафин приподнял брови. – Вы зря так некрепко держите бокал, я начинаю звереть.

– Боишься, что я его вылью, верно? – сказала Элеонора. Кажется, в ее голосе смешались и смущение, и злость, в целом она как будто боролась со своим же бессилием.

– Если ты его прольешь, я сожру землю. Буду с дождевыми червями драться за свои заслуженные промилле.

Марафин заметил официанта с неестественно зеленоватой кожей. Покривившись своей же мысли о том, что этот нездорового вида засранец может быть переносчиком заболеваний, он все же уверенно поманил его.

– Да-да, иди еще медленнее, я же не умираю тут от жажды, – сказал Марафин пространству перед собой. Он с гаденькой улыбкой смотрел на приближающегося официанта. – Запомни его лицо, Элли, он вообще тут работает? На него можно подать в суд? Кто его нанял, как думаешь?

– Мистер Линь, – осторожно ответила Элеонора. Понять ее эмоции было тяжело, то ли в силу ее нервозной сосредоточенности, то ли из-за тугой прически, которая натянула кожу ее лица.

– Благодарю! – Марафин подхватил бокал с шампанским, подождал, когда официант отойдет на приличное расстояние и продолжил: – Запомни моего убийцу. У меня, может, что-то в горле застряло? И вот мне нужно выпить, да, а официант – инвалид хренов – плетется так, словно ему ноги по щиколотки обрубили.

– Безжалостный убийца пропагандиста.

– Гласа народа. А-а! – Марафин помотал пальцем перед лицом раздраженной Элеоноры.

– В реальной жизни тебя, к сожалению, не подкрутить до приемлемой громкости и не выключить.

За мужчиной, которого Марафин узнал сразу же и которого намеревался поприветствовать, мелькнула та девушка, которую Марафин сопровождал на входе. Как же ее звали… Амелия? «Амелия» ухмыльнулась в ответ, махнув рукой, нырнула в поток людей и скрылась из виду.

– Вон там стоит господин Вуд, владелец Королевской Оперы. Через него проходят все музыкальные дарования, через эти липкие потные ручки… и он наверняка знает тебя, не так ли? – Марафин – обворожительная улыбка до ушей – беззастенчиво тыкал в сторону мужчины. – Я имею в виду, что если я прямо сейчас позову его: “Мистер Вуд!” – то он с радушным выражением лица подойдет и пожмет тебе руку?

– Тихо! – прошипела Элеонора. Давить из нее эмоции, как из тюбика, было весьма занимательно, но все же не злость, эту унылую первобытную эмоцию, Марафин надеялся в итоге выдавить.

– Открою тайну. Когда работники доков говорили тебе, что они не женаты, они врали, чтобы тебя совесть не мучила.

Элеонора перегоняла пузырьки игристого в бокале от стенки к стенке с медитативной сосредоточенностью. Марафин подумал, не пропустила ли она мимо ушей его удачную шутку. Стоит ли повторить ее, отмахиваясь от чувства неловкости, которое неизбежно появляется при необходимости заново сказать фразу? Элеонора уже смотрела перед собой, как будто искала в пространстве точку, находящуюся ровно в центре помещения. Она, наконец, заговорила:

– Мистер Линь может обложить меня юристами, а тебя перспектива всю жизнь бегать по судам и доказывать, что это не ты сам себе разбил лицо, а тебя вряд ли порадует. Хоть научишься тратить деньги на действительно нужные вещи.

Марафин долго молчал, пока улыбка стекала с его лица.

– В чем дело? – Элеонора медленно повернулась к Марафину. – Хозяйка для такого случая тебе речь не написала?

Слухами о «хозяйке» в семье Линь перебрасывались, как теннисным мячиком; Марафину сделалось тошно от самой мысли о распасовках слухами о нем же среди вышестоящих и от того, как его репутация на деле оказалась чем-то склизким и текучим, несущественным, а не цельным и крепким, как он надеялся. Может, это слово “хозяйка” родилось в одной из многочисленных недвижимостей Линя и так и закрепилось. Может, стоило подать на Линей в суд за порочащие его, Марафина, честь и достоинство сведения? А может, подумал Марафин, ему самому давно стоило бы замешать в смузи все блистеры аспирина из аптечки со средством для очистки стекол и выпить залпом?

– Мейли-и-и! – крикнул Марафин, с удовольствием заметив краем глаза, как Элеонора дернулась.

Девушка низкого роста у колонны напротив, приподняв руки с бокалами, закручивалась в тюль, как в кокон, пока верхнее крепление ткани опасливо качалось, осыпались лепестки роз, а стоящие вокруг девушки хихикали. Услышав свое имя, она неуклюже выпуталась. Марафин помахал ей. Она посмотрела с недоверием сначала на него, потом на Элеонору, и, еле заметно шатаясь (для острого глаза Марафина – совершенно не «еле»), подошла к ним.

Элеонора с плохо скрываемым осуждением разглядывала бокалы у Мейли в руках.

– Мы с твоей мачехой как раз обсуждали, что это учудил мистер Линь?

– Да ну? – вскинулась Мейли. Кончики волос ее боб-каре смотрели в сторону шеи, и только одна прядь, прямо напротив яремной вены, почему-то наперекор идее парикмахера ушла вбок.

– Ну да.

– И что? – Мейли совершила почти невозможный акробатический трюк, скрестив руки, каждая из которых удерживала бокал разной степени опустошенности.

– Конструктивный диалог, – Марафин саркастично вскинул брови. – Он нанял кого-то из АГУ, чтобы вживить себе устройство.

– Что?

«Мейли, вероятно, тяжело переживает период ассимиляции к чужой культуре и до сих пор не выучила из юнионского ни слова, кроме междометий. Бедняжка», – подумал Марафин.

– Статистически говоря, идея не лишена недостатков. – Марафин потер подбородок, выискивая на широкой ткани шатра числа воображаемой статистики. – Когда идея вживлять устройства была на общенациональном уровне введена в оборот, выяснилось, что около тридцати процентов людей в возрасте от сорока не переживают операцию без серьезного вреда для здоровья. А ведь ты не слышала про протокол двенадцать-четыре?