Т. Паркер – Лето страха (страница 45)

— Смотрите-ка, Билли даже помнит, что слышал яростный лай собак, когда кинулся к забору. Вот вам и ответ, почему он поступил работать именно в ветеринарную лечебницу. Впрочем, это не столько ответ, сколько вопрос к самому себе: сумеет ли он победить свой страх, подчинить его себе, удастся ли ему слиться с ним в единое целое, или же страх будет продолжать существовать в нем самостоятельно?

— А так ли это важно? — спросил Мартин.

— Если мы поймаем его, мы сможем помочь ему, — сказал Вальд.

— Я думаю, в первую очередь мы должны остановить его, — сказал жестко Пэриш.

Вальд, явно пытающийся подстроиться под чувства Мэри и заранее завоевать ее доверие на тот случай, если нам в дальнейшем понадобится ее помощь, улыбнулся Пэришу и покачал толовой.

— Помогая Билли, Мартин, мы помогаем каждому жителю нашего округа. Именно за это нам и платят деньги.

Карен посмотрела на меня.

— Расс, это явно не тот материал, который мы хотели бы увидеть в твоей следующей статье. Отнесем его к нашим внутренним делам.

Пока Пэриш читал, я не мог избавиться от ощущения, что испытываю нечто вроде жалости к Билли Ингу, ставшему именно таким, каким он стал. А кроме того, я не мог ответить на вопрос, на который мне очень нужно было ответить: сможет ли кто-либо — в первую очередь окружной психиатр — установить причину того, почему человек превращается в охотника за другими людьми, в жуткого убийцу, в ходячий кошмар? Каждому ясно, история жизни Инга ужасна сама по себе — жестокое обращение в семье, неприятности в школе, нападение собственных собак, но существуют же тысячи людей со схожими, а порой еще более тяжелыми судьбами, которые не сломались, не согнулись и не сорвались с обрыва, за которым начинается падение в бездну глухой, беспощадной ярости, наполненной жалостью к себе, в сущности, и составляющей отличительный признак убийцы-социопата. Но почему именно Инг, если действительно он и есть тот самый Полуночный Глаз? Почему не кто-то другой, кому довелось вынести даже большие страдания?

На этот счет у меня есть своя теория, хотя, возможно, ее следовало бы назвать не теорией, а просто точкой зрения. В общем-то, я не религиозный человек, хотя вера имеет кое-какое отношение к моей теории, как, впрочем, и бесстрастная математическая вероятность. (Меня также посетила мысль: похоже. Бог и математика составляют единое целое.) В глубине души я все же всегда верил в то, что Бог и вправду существует и что существуют люди, которые к Богу ближе остальных. Именно эти люди связаны неким «предназначением», ниспосланным откуда-то извне, можно сказать, «свыше». К ним относятся Соломон, Будда, Джерард Мэнли Хопкинс, Мухаммед, Блейк и, разумеется, Иисус Христос. По статистике получается, избранным (избранником) является один из каждого миллиона рожденных. Он почему-то оказывается ближе к Богу, чем все остальные, и становится своего рода репортером, мечущимся между небом и землей: на небе ему передают послание, которое он должен донести до живущих на земле. Дипломатия высшего порядка. Похоже, точно так же существуют и другие избранные, которым суждено исполнять лишь самую черную работу — играть роль ниспосланного на нас вечного Божьего проклятия. Или же назовем это по-другому. Тем, кого забавляет сама идея существования Бога, надлежит реализовать ту самую математическую истину, которая гласит: на каждый миллион живущих в данный момент на земле людей обязательно найдется один — безжалостный хищник, кто уничтожает этих самых людей. Соломон стал избранником за свой поэтический дар, Полуночный Глаз — за свой дар ярости. Один воспевает неземную благодать, другой несет смерть, таща на себе чудовищное проклятье. Но и тот и другой выполняют свою работу, освобождая таким образом всех нас от необходимости выполнять ее. Глаз стал убийцей многих людей с той простой целью, чтобы позволить мне стать писателем. В некотором смысле я даже чем-то обязан ему. И свое чувство признательности (мне позволено делать то, что я люблю делать) я распространяю на страдающих от какой-то болезни, в частности на Изабеллу, которая, в чем я абсолютно уверен, приняла на себя свою болезнь, чтобы я остался здоровым.

Говорю я все это отнюдь не для того, чтобы усомниться в простой истине — Полуночной Глаз заслуживает казни на гильотине или на электрическом стуле. Место ему именно там. И, если мне будет предписано опустить на его голову топор, я, конечно же, опущу, хотя не столько из чувства мести, сколько из чувства долга. Я опущу топор и тем самым избавлю других от необходимости сделать это. Рак тоже есть убийца бесконечного числа людей. И ни то, ни другое не выбирают.

Пэриш изложил историю заболевания Инга эпилепсией. Интересно, его заикание, записанное на пленку, начинается именно во время приступов или это симптом подступающего помрачения сознания? Кроме того. Инг сам признает, что с восемнадцати лет, с той минуты, как он покинул родительский кров и устроился ночным сторожем в ветеринарной лечебнице, он прикладывается к бутылке. После скандала с доктором он стал вести жизнь бродяги. Все больше отдалялся от родителей. И, как ни странно, все реже попадал в поле зрения правоохранительных органов.

Еще одно обстоятельство показалось мне поразительным, если не сказать жалким: с ранних лет Инг пытался обрести веру в Бога. Делал все, что было в его силах. Будучи еще мальчишкой, перебрал и лютеранскую, и методистскую, и баптистскую церкви (мать часто меняла объект семейной веры). Став взрослым, испробовал католицизм, ортодоксальную веру, иудаизм, буддизм, ислам, конфуцианство, розенкрейцеризм... По его же словам, он «искал простые ответы на сложные вопросы». В конце концов сделал вывод: «Все религии, которые я открыл для себя, основываются на одном и том же — мошенническом — утверждении, что есть Отец, который о тебе позаботится. Едва ли существует на свете большая ложь».

После этого в кабинете воцарилась тревожная тишина, нарушаемая лишь звуками ремонтных работ по восстановлению системы кондиционеров.

Винтерс откинулся на спинку кресла, скрестил на груди руки и принялся созерцать свой письменный стол.

— Миссис Инг, — наконец заговорил он, — хотели бы вы что-нибудь добавить к сказанному?

Женщина чуть расправила согбенные плечи и глубоко вздохнула.

— Ну... я думаю... я полагаю, большая часть из прочитанного — чистая правда. Когда десять лет назад умер Ховард, Билли словно набрался... смелости, что ли? Могу сказать только... на протяжении всей моей жизни с Билли я видела в нем двух совершенно различных людей: один находился внутри него, а другой — где-то еще. По правде сказать, в глубине души он неплохой. Я понимаю, сколь нелепо это сейчас звучит, но правда... он никогда не был... я имею в виду... сама толком не знаю, что имею в виду.

— Вы имеете в виду то, что он ваш сын, и то, что вы любите его, — пришел я ей на выручку.

— Спасибо, да, именно это.

— Скажите, были ли у него какие-то влечения, интересы? — спросил Пэриш.

— Он любил всякие электрические штуковины, электронные устройства. Как-то разобрал наш телефон и попытался собрать его снова.

— И как, получилось? — спросил я.

— Да. Правда, это потребовало некоторого времени. И Ховард очень сердился. Он был... можно сказать, довольно талантливым в этой области... Он собирал радиоприемники и портативные рации. Он всегда был увлеченным радиолюбителем.

— А ему не нравилось наряжаться? Ну, в вашу одежду, например, Ховарда или в какие-нибудь другие костюмы? Устраивать маскарады, одним словом? — спросил Эрик.

— О, ну конечно же. Все это было. А уж Хэллоуин (канун Дня Всех Святых) был его любимым праздником.

— Да кому это вообще может быть интересно? — брякнул Пэриш.

— Мне интересно, — сказал я. — Вальд определенно что-то имеет в виду.

— Что именно?

Я вспомнил, Чет нашел волос с заметным слоем лака. И еще вспомнил — точнее, начал вспоминать — ход собственных мыслей во время разговора с Глазом в доме Джо и Коррин: почему он был так счастлив увидеть в газетах свою фотографию?

— Например, тот факт, что и борода, и эти космы — всего лишь маскировка, — сказал я, глядя на Эрика. — Он носит что-то вроде маскарадного костюма. Он специально покрывает свои волосы лаком, чтобы они... торчали.

Вальд улыбнулся.

— А что, мне представляется вполне вероятным подобное допущение. Кстати, оно и в психологическом плане кажется мне вполне убедительным. Определенная часть того, что делает этот человек, представляется мне неким ритуалом. Он как бы заново восстанавливает, проигрывает сцены детства и полученные в ходе них травмы для того, чтобы выйти из них победителем, а не жертвой. А космы и борода — часть этого ритуала. Скажите, Мэри, у Ховарда...

— Да! У него были длинные волосы, по крайней мере какое-то время, и он всегда носил бороду.

Вальд стрельнул в Пэриша взглядом.

— Имеется и еще одна причина маскарада. Маскарад дает Ингу возможность, позволяет ему вести относительно нормальную жизнь. Он получил работу. Он получил собственную личность. Разумеется, фальшивые. Но в течение дня, пока он еще не Полуночный Глаз, он ходит без бороды и его волосы скорее всего нормальной длины.

— То есть мы заставили весь округ разыскивать совершенно не того человека, так получается? — спросил Винтерс.