Т. Паркер – Лето страха (страница 17)
— Я не хочу оп-п-паздывать.
— Обещаю тебе, мы не опоздаем, — заверил я ее. — Но все равно мне понадобится минимум час, чтобы написать и отправить статью. Сможете обе выдержать без меня столько времени?
— Ни в коем случае, — сказала Грейс.
Изабелла кивнула.
Час спустя я повез Изабеллу в медицинский центр калифорнийского университета на очередное томографическое обследование. Доктора боялись, опухоль продолжает расти. Нас же с Изабеллой эта мысль приводила просто в ужас. Результаты сканирования должны были прояснить ситуацию и, если все же растет, установить, насколько разрослась и в каком направлении.
Свою первую статью о Полуночном Глазе я отправил по факсу Карле Дэнс в «Журнал», а копию из вежливости послал Карен Шульц. В статье я пользовался тем прозвищем, которое убийца сам себе выбрал.
Мне казалось, смерть бродит повсюду, она — вездесуща как воздух.
Наши вылазки из дома, находящегося среди сухих золотистых холмов, в душные, наполненные смогом индустриальные районы города, в одном из которых располагался медицинский центр, всегда казались мне некоей смесью марша смерти и сценами из «Алисы в Стране Чудес». Имелся какой-то привкус сюрреалистичности в этих унылых путешествиях, к которым примешивалась вера в то, что в любой момент кошмар оборвется и мы превратимся в обычных молодоженов, направляющихся в больницу для обычного разговора с гинекологом. На самом же деле мы всего лишь однажды совершили подобную поездку — это случилось за два месяца до обнаружения опухоли, после того как индивидуальный тест на беременность дал ярко-розовый — положительный — результат. Однако ультразвуковое обследование плода не обнаружило никакого сердцебиения. А на следующий день у Изабеллы случился выкидыш. Второй за шесть месяцев. Через два месяца была обнаружена опухоль, и мы поняли: ее организм попросту отказывается дать начало новой жизни, потому что давно уже ведет тайную войну за свое собственное выживание.
Изабелла сидит рядом со мной, глядит в окно, невидная за солнцезащитными стеклами. Вдалеке на востоке маячит в дымке шпиль стадиона «Эйджил». Где-то под нами извивается опаленная солнцем речка Санта-Ана — красноречивое свидетельство пятилетней засухи и грустное напоминание об очередном благе, которое Господь, кажется, украл с наших столов.
Как и обычно во второй половине дня, на шоссе номер пять случилась авария. Мы попали в затор, подъехав вплотную к осевой линии, и нам оставалось лишь поглядывать на огни, сверкавшие впереди.
— А что, если она стала б-больше?
— Не стала.
— Ты действительно думаешь, что не стала?
— Ни в коем случае. Химия уже все там поубивала.
— В том числе и п-п-половину меня самой?
— К сожалению, это так.
— Но ведь я заслужила хоть немного добрых новостей для того, чтобы зарядиться... для того, чтобы изменить...
— Ты заслуживаешь самых лучших новостей на свете.
Мы как раз проезжали место аварии. Три машины стояли на обочине. Прямо на асфальте сидела женщина, спиной упершись в разграничительный барьер, закрыв лицо руками.
— П-п-почему л-люди всегда притормаживают в таких местах и начинают глазеть?
— Думаю, это дает им удовлетворение, что беда случилась не с ними.
— И мои друзья звонят мне тоже поэтому?
— Иззи, это просто нечестно. Твои друзья звонят потому, что они любят тебя. Они просто не знают, что еще можно сделать в подобной ситуации.
— А моя реп-реп...
— Пожалуй, что так, маленькая.
— Слово вижу, а с-с-сказать не могу.
— По мне — так ты говоришь прямо-таки прекрасно.
— И все равно получается хуже, чем на прошлой неделе. Но м-м-может быть, это от лекарства?
— Может быть, — сказал я.
Изабелла внимательно разглядывала место катастрофы, пока мы проезжали мимо, выруливали на шоссе и увеличивали скорость.
Она долго молчала, а потом сказала:
— Прошлой ночью я слышала женский голос в доме. Мне п-п-приснилось, да?
Я сказал ей, что это была Грейс.
— А почему она не м-м-могла остановиться у своей м-м-матери?
— Я думаю, Эмбер в отъезде, — сказал я.
— Ты хочешь, чтобы она осталась у нас?
Я рассказал ей о проблемах Грейс.
Изабелла на минуту задумалась, а потом сказала:
— Все вполне могло бы образоваться, если бы у нее б-б-была другая марть. Я хочу сказать, другая мать.
Я промолчал. Изабелле всегда доставляло удовольствие разносить Эмбер, и я не считал своим долгом лишать ее этого удовольствия. И снова мне в голову пришла мысль о том, насколько же разными, в сущности, они были — полная противоположность друг другу.
— В п-п-последнее время ты с ней не виделся?
— Нет.
— А Четвертого июля? Во время т-т-того обеда на веранде у тебя был т-т-такой взгляд, почти как у Эмбер.
— Нет, Иззи, я уже несколько месяцев не встречал ее.
— Грейс хочет жить с нами?
— Нет, просто она...
— Я не хочу видеть ее в нашем доме! — Изабелла глубоко вздохнула, и ее подбородок вздрогнул. Из-под оправы очков выскользнула слезинка, размазала грим на щеке. — Извини меня, — сказала она.
— Все в порядке.
— Я т-т-так боюсь, врачи найдут, что она выросла.
— Нет, не выросла. Во всяком случае не сегодня.
— Мы видим некоторое новое образование, — сказал Пол Нессон, указывая на проступившие на томографическом снимке темные очертания опухоли. — Не скажу, чтобы росла она особенно быстро. Впрочем, примерно этого мы и ожидали. Отчасти это обусловлено эффектом массы.
Доктор Пол Нессон, нейрохирург Изабеллы, — молодой мужчина с негромким голосом. Он человек мрачный и в то же время умудряется быть по-настоящему душевным человеком. На фоне всех остальных хирургов, консультировавших нас, Нессон — единственный, кто заявил, что не считает положение Изабеллы полностью безнадежным. Правда, он также сказал, что лекарства от этого заболевания не существует. Он также — единственный, кто выступил со всей определенностью против оперативного вмешательства. Вместо этого ввел прямо в опухоль сразу десять радиоактивных «зерен». Ввел в понедельник, а к пятнице ноги Изабеллы на шестьдесят процентов утратили подвижность.
В течение долгих часов Нессон просиживал с нами в нейрохирургическом отделении, тогда как ноги Изабеллы становились все более неподвижными — начиная с пальцев и выше. Он сказал нам тогда, что утрата функций, «возможно, не является необратимым процессом», но на сегодняшний момент, то есть год спустя, мы убедились в том, что он ошибся.
Никогда мне не забыть взгляда двадцатисемилетней Изабеллы Монро, лежащей в унылой палате, в просвинцованной шапочке, предохраняющей окружающих от вредоносного воздействия радиации, пытающейся пошевелить пальцами, лодыжками, коленями.
— Ну что ж, — сказала она после бесконечного количества неудачных попыток, — я всегда считала, что инвалидные кресла с моторчиками — замечательное изобретение человечества. Доктор, вы сможете подыскать для меня ярко-розовое?
— Мы предоставим вам кресло того цвета, который вы выберете, — сказал он спокойно.
Мы остановились на черном, без моторчика. К тому моменту, когда возникла настоятельная потребность в подобном кресле, концепция ярко-розового цвета уже утратила свою прелесть и актуальность.
Изабелла взглянула на него сейчас, снова перевела взгляд на цветные томографические снимки. Опухоль выглядела на них темной массой, окаймленной красными и желтыми тонами. Она не была больше круглой, мощные радиоактивные зонды превратили ее в бесформенную, ассиметричную массу.
— И что же мы теперь будем делать? — спросила Изабелла.
— Как функционируют ваши ноги?
— Паршиво.
— Еще более ослабли?
— Да.
— А с речью как?
— Тоже х-х-хуже стало. Хотите полюбоваться моими фокусами?