Т. Гончарова – Сияние кристалла, или Следом за мечтой (страница 11)

Отдали Ташу в круглосуточный детский садик.

Она должна была оставаться там на ночь, потому что её родители вечерами учились в институте и у них не было времени на дочь. Днём работа, вечером институт, возвращались домой почти в полночь. Они верили, что это правильно. Что это необходимо. Что это – инвестиция в будущее.

Таше эта новая сторона жизни совсем не нравилась. Впервые её накрыла тоска – та особенная, острая, детская тоска по светлой безмятежной жизни рядом с любимой бабушкой, по тёплой печке, по кружке молока с хлебом, которую люди называли нежно и ласково «тюрей», по сказкам перед сном, когда весь мир сокращался до голоса и взгляда дорогого человека.

Теперь сказок никто не рассказывал.

По понедельникам приходилось вставать рано, полусонной идти на трамвайную остановку, чтобы её оставили в ненавистном детском саду на три дня с ночёвкой. Вечерами вся группа детей собиралась на широкий подоконник и там, глядя на проходящих с завода рабочих, они начинали завывать в унисон, как маленькие волчата: «Мама, приди за мной». Обычно это продолжалось около двух часов – пока не иссякал поток прохожих, пока последняя надежда не испарялась, как роса в жарком воздухе.

Были отдельные счастливчики, чьих мам видели каждый день. На них смотрели с завистью, отравляющей детское сердце.

Ташу забирали в среду и пятницу. Это не было каждый день, но и не было только по выходным. И в этом смысле ей ещё повезло, хотя в понедельник и вторник она чувствовала себя брошенной, никому не нужной, словно её отвергла сама жизнь.

Но когда приходила среда, а потом и пятница – всё менялось.

Приходила самая красивая в мире мама в блестящих лакированных туфлях на высоких каблуках и красивом кримпленовом пальто горчичного цвета – золотом и сияющем, словно облако на закате. В эти дни они шли домой неспеша, пешком, наслаждаясь каждым шагом. Заходили в кафетерий, где запах корицы и какао смешивался с запахом тёплого теста и покупали кофейный напиток с пирожными. Это были дни, когда мир снова обретал краски.

С бабой Зиной Таша теперь могла встречаться только изредка, приезжая к бабушке в посёлок на выходные. С каждым годом встречи становились всё реже и реже – словно время сокращало их, готовя к чему-то неизбежному.

Когда Таше было десять лет, баба Зина ушла из жизни.

И как-то незаметно, словно спрятанная в сундук времени, она ушла из памяти на несколько долгих десятков лет. Детское сознание, когда сталкивается с потерей, имеет удивительную способность – оно прячет боль глубоко, прячет воспоминание в те закоулки, где их не могут достать годы и горечь.

Баба Зина была забыта. Но не исчезла. Она осталась в Таше, как невидимая нить, как энергия, что передалась через те годы любви и ласки.

Бабушку Марфу и деда Ивана по папиной линии Таша не помнила – они умерли ещё до её рождения, словно жили в другом временном потоке. О них она знала только историю: после смерти дедушки, от ранения в лёгкое, полученное на войне, бабушка Марфа осталась одна, чтобы поднимать семерых детей. Она выращивала табак, продавала его на базарах и на эти деньги кормила семью. И что было чудо чудесное – все её дети получили высшее образование. В те времена, когда образование было редкостью, как звёзды в полдень, все семеро стали людьми учёными и грамотными.

Это была линия стойкости. Линия воли.

Но есть и другая линия – по маминой стороне, которая оставила более глубокий след в детстве Таши.

Бабушка Поля и дедушка Петя по маминой линии очень любили Ташу, ибо она была их первой любимой внучкой. О дедушке осталось мало воспоминаний – он умер, когда Таше было пять лет и его образ стал скорее легендой, чем живым человеком.

Но бабушка Поля – она осталась на долгие годы самым близким и родным человеком, заменяя вечно занятых на работе родителей. Она была якорем, за который цеплялась маленькая Таша в бурях жизни.

Все выходные и каникулы проходили в посёлке, где жила бабушка Поля. Начиная с первого класса, когда Таша только научилась ориентироваться в пространстве городских улиц, каждую субботу после школы она выходила на железную дорогу. Чтобы не заблудиться в лабиринте путей и дорог, она шла по самим рельсам – по железной дороге, которая вела словно магнитный путь прямо к дому бабушки, к любви, к безопасности.

Путь занимал около двух часов.

Два часа, когда маленькие ноги шагали по деревянным шпалам, когда глаза смотрели на светлый горизонт, когда сердце с каждым шагом становилось всё ближе к дому. Два часа ожидания, надежды, любви.

Посёлок стоял на реке. Там, на берегах этой реки, проходило всё свободное время Таши и её друзей. Это была их империя, их дикое царство, где действовали только законы дружбы и приключений.

Ещё не умея плавать, дети надували старые автомобильные камеры и на них, словно на плотах викингов, отправлялись на глубину, чтобы мерить дно. Несколько раз Таша тонула, глотала речную воду, испытывала ледяной страх смерти. Но каждый раз её спасали подруги и она, фыркая, смеясь, полная жизни, снова лезла в воду. И продолжала учиться – пока не научилась сносно плавать, пока не смогла самостоятельно переплыть реку от берега к берегу. После реки, едва перекусив бутербродом, неслись на гору. Где, не боясь обрушения, рылись среди песка в глубоком овраге, строя дома и замки.

Зимой, когда лёд сковывал реку льдом, Таша катались на коньках прямо по поверхности замёрзшей воды, чувствуя, как тонкий лёд трещит под ногами, как свобода ощущается в каждом движении. А с высокой горы катались на санках, визжа от восторга, летя вниз, словно птицы, только что обрётшие крылья.

Долгими зимними вечерами, когда ветер выл за окном, а в печке потрескивали дрова, бабушка Поля рассказывала Таше истории о своей жизни – истории, которые были настолько страшны и величественны одновременно, что у маленькой девочки захватывало дыхание.

Семью бабушки раскулачили во время коллективизации – периода, когда государство решило создать колхозы, объединив все имущество, не спрашивая согласия у людей.

Её, шестнадцатилетнюю, вместе с семнадцатилетним братом, сослали в ссылку на Север Красноярского края. Мама и папа были больны и уже не встали с постели. У старших братьев были свои семьи, которые жили отдельно, хозяйствуя сами по себе. Сослать смогли только молодёжь.

Везли их на баржах, стоя, много дней – дни, которые казались вечностью. Нагрузили народа так, что было «как в бочке селёдки» – помещались только стоя, спина к спине, грудь к груди, скованные вместе, как заключённые. Весь скарб пришлось оставить на пристани – вещи, дома, жизни, все осталось позади.

Во время пути не давали даже пить. На всю баржу была одна кружка, которой черпали воду и передавали остальным. Глаза умирающих встречались с глазами живых, но никто не мог помочь.

Старики, слабые и больные люди умирали в дороге, не доехав до места назначения. Их выгружали на безлюдный берег Енисея, когда уже шёл первый снег – снег, который казался им похоронным покровом.

Дали несколько топоров, несколько лопат. И баржа уходила, оставляя людей один на один с дикой природой, холодом и смертью.

Народ сразу начал рыть землянки, делая печки из глины – спешил, чувствуя, как смерть дышала в спину. Мужики, кто был посноровистей, ловили рыбу, добывали мясо диких животных. Благо, что места были дикие и зверья с рыбой было много. Зиму не пережила большая часть ссыльных – они остались лежать в земле, под снегом, под небом, которое их не защитило.

Всех, кто выжил, определили на работу: кого-то на лесоповал, кого-то на лесопилку. Работа была адской.

Шестнадцать долгих лет – миллион дней страдания, работы, голода, холода – бабушка провела в ссылке. Там же она вышла замуж за дедушку, такого же ссыльного, как и сама. Выходила за него с одним условием: он непременно, обязательно должен будет её увезти на Родину.

И там же, в этом краю смерти и героизма, она родила маму Таши – Веру. Веру, которая, чудом, единственная из восьмерых детей, выжила в ссылке, словно её защищал сам ангел.

Таша слушала эти ужасные рассказы и в её молодом сознании начиналась борьба.

С одной стороны, она верила своей бабушке. Её глаза, когда она рассказывала, горели истиной. Её руки дрожали, когда она описывала холод, голод, смерть. Это была боль реальная, не выдуманная.

Но, с другой стороны, Таша не могла понять, как такое могло происходить в такой прекрасной стране, как СССР, где вскоре должен был победить коммунизм, где люди работают для справедливости, где класс капиталистов давно свергнут и вскоре наступит царство равенства и изобилия?

Это противоречие разрывало её детское сердце.

И Таша, будучи ребёнком, решила, что она должна что-то сделать. Что-то исправить. Что-то изменить.

Она боролась с ненавистным мировым империализмом, разбрасывая листовки с надписями «Свободу Луису Корвалану» – в поддержку чилийского политика, попавшего в застенки во время военного переворота, организованного Пиночетом. Эти листовки были её революцией, её способом сказать миру, что она – на стороне справедливости.

Она ненавидела всеми фибрами своей молодой души любое ограничение свободы, любую несправедливость. И она боролась против этого с той ярой убеждённостью, что может что-то изменить.