Сьюзен Янг – Отель «Руби» (ЛП) (страница 4)

Он указывает в сторону толпы в зале.

— Правда? Так здесь водятся приведения?

— Думают, что да. — Элиас снимает с себя галстук и откидывает его в сторону. Его волосы снова падают ему на лоб, и по мне, так он выглядит более непринуждённым, более доступным. И это делает его ещё более привлекательным — в некотором роде взгляд украдкой на него настоящего.

— А ты без этого костюма? — спрашиваю я. Брови Элиаса поднимаются вверх, и я изо всех сил спешу объясниться. — Я не имела в виду тебя голого! Я имела в виду в жизни. Без костюма… о боже!

Мои щёки начинают гореть, но вот я уже смеюсь. К его чести, Элиас кивает в такт моим словам, как будто и правда ему интересно, что я там думаю.

— Что ж, — говорит он, указывая на комнаты над нами, — если ты желаешь взглянуть…

Я шлёпаю его по плечу, и тут мы уже вместе ухмыляемся, не замечая портье, пока он не откашливается рядом с нами. Он быстро посылает Элиасу неодобрительный сердитый взгляд, а потом обращается ко мне.

— Мисс Каселла, — говорит Кеннет, повернувшись в мою сторону. — Быть может, вам лучше подняться в свою комнату? В конце концов, вы уезжаете завтра утром, а сейчас почти четыре часа.

Элиас спокойно попивает своё шампанское. У него не потребуют удостоверения личности? Заботит ли служащих отеля, что он, или я, — несовершеннолетние? А потом я спрашиваю себя, а с какой это стати портье заволновался, что я ещё не в кровати, укутанная в одеяла?

— Видите ли, — объясняет Кеннет, словно прочитав мои мысли, — вход на эту вечеринку только по приглашениям. И убеждён, что у вас его нет.

Он ждёт.

— У вас есть приглашение, мисс Каселла?

Ненавижу, когда мне выговаривают, а сейчас я получила самый настоящий выговор.

— Нет, — отвечаю я. Я кривлю губы, глядя на Элиаса, словно спрашивая, что это с Кеннетом, и затем начинаю продвигаться к выходу.

— Рад был познакомиться с тобой, Одри, — окликает меня Элиас. — Может, ещё увидимся.

Я в полуобороте к нему, сердце гулко бьётся в груди. Я ничего не отвечаю, боясь, что он услышит это в моём голосе — печаль, абсолютный страх следующего шага. Я пробуду в «Руби» только один день, а затем меня отправят к моей бабушке. Честно говоря, сегодня я повеселилась так, как не веселилась уже тысячу лет. Мне не хочется разрушать этот момент, позволяя кому бы то ни было узнать, насколько я сломлена. Поэтому я просто машу ему рукой и маневрирую в толпе к дверям.

На выходе из зала мои глаза возвращаются к Элиасу. Он одиноко сидит в алькове, одетый для вечеринки, но каким-то образом лишний на ней. Уголки его рта опущены, он смотрит на танцующих, бокал в руке, и вид у него такой, словно ему тяжело быть здесь.

В коридоре на моём этаже тихо, настолько осязаемо тихо, что даже трудно дышать. Я захожу в свою комнату, бросаю ключ на комод и отбрасываю свои вьетнамки куда-то под кровать. В голове всё плывёт, и я быстро хватаю первую попавшуюся пижаму. Она мягкая, а штаны вытянулись на коленках. Я выключаю свет и забираюсь в кровать.

Я смотрю в окно на золотистые деревья, подсвеченные снизу огнями отеля. Здесь так безмятежно. Моя голова проваливается в подушку, с каждым морганием веки становятся всё тяжелее и тяжелее. Поездка вымотала меня, а в руке чувствуется тупая боль. Я потираю запястье, но пейзаж за окном медленно исчезает. Я думаю о вечеринке, об Элиасе. О том, как он пытался скрыть улыбку за ободком бокала, о золотистом оттенке в его глазах, когда он скользил по мне взглядом. Могу представить, на какого рода экскурсию он меня приглашал. Она бы наверняка закончилась в его комнате. И я не уверена, что была бы против такого хода событий.

Я сворачиваюсь калачиком и утыкаюсь в подушку, как будто меня обнимает человек. Я представляю себе его руки, обнимающие меня, биение его сердца под моей ладонью. И притворяюсь, что это не подушка, а Элиас, такой тёплый и уютный.

— Как ты сюда попала? — снова слышу его вопрос.

Я начинаю засыпать, и комната качается. Глубокий сон манит меня, и ему трудно противостоять. Полностью закрыв глаза, я отвечаю:

— Не знаю.

Глава 2

Когда я открываю глаза, разбуженная тихими звуками музыки, в моей комнате темно. Я несколько раз моргаю, пока мои глаза не привыкают к темноте; мягкий свет за окном говорит о том, что до рассвета ещё есть время. А значит, я проспала всего несколько часов. Из-под двери просачивается свет, и я жду с минуту, когда музыка прекратится. Но этого не происходит.

Я медленно вылезаю из кровати и на ощупь пробираюсь к двери. Из коридора до меня еле-еле доносится мелодия, но звучит слишком близко, чтобы быть музыкой с вечеринки. Я прислушиваюсь и тут же понимаю, что уже где-то слышала эту песню. Только никак не могу вспомнить где.

Оглянувшись назад, в темноту комнаты, я размышляю, не вернуться ли мне обратно в постель. Но, наконец, мысль о том, что где-то совсем недалеко проходит вечеринка, становится слишком заманчивой. Я открываю дверь, петли которой скрипят в тишине, и высовываю голову, чтобы проверить, нет ли кого в коридоре. Поначалу меня ослепляет внезапный яркий свет, но глаза почти сразу привыкают, и я вижу, что там никого нет. Кажется, что музыка доносится из конца коридора.

Что же это за песня?

Выдвинув щеколду, чтобы дверь случайно не захлопнулась, оставив меня снаружи, я, босая, выхожу из комнаты. Прикрыв дверь, я ещё раз с любопытством осматриваюсь. Вроде как бренчат струны, похоже на гитару, но медленно, слишком медленно, чтобы разобрать мелодию. Как только я покидаю безопасное пространство рядом с дверью своего номера, моё сердце тут же начинает бешено колотиться, а в горле сразу становится сухо.

Я изучаю каждую дверь, мимо которой прохожу, пытаясь найти источник музыки. Не знаю точно, который час, но уверена в одном — безумно поздно, чтобы не спать. Поздно, чтобы непрерывно слушать одну и ту же песню. Что же за песня? Чем ближе я подхожу к последней комнате, тем ниже становится температура, всё холоднее и холоднее. Я начинаю дрожать и обнимаю себя руками, потирая плечи. Как бы мне хотелось, чтобы брат и папа жили на этом же этаже! Ненавижу быть одной. Я уже почти у последней двери — номер 1336 — когда музыка начинает угасать, словно кто-то медленно поворачивает ручку громкости.

Я останавливаюсь, застывая на месте от ощущения, что за мной наблюдают. Тяжело сглотнув, я оглядываюсь назад. В полном ужасе от того, что сейчас увижу там кого-то (что-то).

Музыка пропала. А я, тяжело дыша, стою посреди коридора отеля «Руби», босая и замёрзшая. Ещё раз взглянув на дверь, я разворачиваюсь, чтобы быстро вернуться в свой номер. Проскальзываю к себе и захлопываю дверь, прижимаясь ладонями к её поверхности, пока перевариваю обуявший меня страх. На всякий случай я закрываю все замки и придвигаю к двери кресло.

Не отрывая взгляда от дверной ручки, уверенная, что она в любой момент может повернуться, я отступаю назад, к кровати. Но минуты идут, начинает всходить солнце, и моя паника спадает. У меня сдают нервы, говорю я себе. А может, я просто немного пьяна.

В конце концов, я залезаю под одеяла, изнурённая, всё тело болит. Скоро я засну, и мои настоящие страхи найдут меня — всё как обычно — чтобы напомнить о том, как я разрушила свою жизнь.

У меня не получилось порвать с Райаном официально. Неделями, даже месяцами я представляла себе всевозможные сценарии, в которых произносила: «Райан, я тебя больше не люблю. Я хочу, чтобы мы были друзьями». Он и был моим лучшим другом, секс был даже ни при чём. Я бы отстранялась, когда он хотел бы меня поцеловать, находила бы отговорки, когда ему захотелось бы взять меня за руку. Райан любил меня по-прежнему, как всегда. Я не могла разбить ему сердце.

Приближалась наша двухлетняя годовщина, когда я наконец решилась на это — закончить наши отношения. Я прорыдала всю ночь, мысленно и эмоционально подготавливая себя к тому, что собиралась сделать: он зайдёт за мной, чтобы мы вместе отправились в школу, но перед тем, как мы уйдём, я скажу ему.

Однако, когда на утро я спустилась вниз, то увидела свою маму, которая готовила завтрак. Она никогда не задерживалась в учебные дни. У меня внутри словно всё оборвалось, потому что это означало, что ещё день, снова, мне придётся притворяться девушкой Райана Мартина.

— Что ты здесь делаешь? — требовательно спросила я, стоя босыми ногами на холодном линолеуме, в футболке Университета штата Аризона, плотно облегающей мою грудь. — Ты же должна быть на работе.

Мама рассмеялась, стоя у плиты. Тем самым смехом, которым смеются мамы, когда думают, что их дочери слишком остро на что-то реагируют, означающим: И что за драма обрушилась на тебя сегодня?

— Даже не знаю, Одри, — сказала она, отворачиваясь, чтобы налить на сковороду порцию блинного теста. — Некоторые называют это завтраком. Понимаешь ли, он не всегда появляется из коробки с кашей.

— Не может быть, чтобы ты осталась дома, — сказала я ей. — Ты всё испортишь.

Мои глаза начали наполняться слезами, и мама, убрав сковородку с плиты, пересекла кухню. Она положила ладони — ладони, которые всегда были холоднее моих — мне на плечи и уперлась в меня своим взглядом.

— Что случилось? И что именно я могу испортить?

Моей матери нравился Райан. Нет — она любила Райана! Она считала его милым, добрым. Я даже как-то раз посоветовала ей усыновить его, потому что как только он оказывался у нас дома, она окружала его такой заботой, словно он вышел из её чрева. Я смотрела в её серо-голубые глаза, такие же как у Дэниела, и никак не могла собраться с духом, чтобы сказать ей, что я решила навсегда изменить свою жизнь. Пусть мне и хотелось остаться с Райаном друзьями, я понимала, что в реальности этого не могло случится. Моё самосознание изменилось бы.