Сюзанна Валенти – Короли локдауна (страница 53)

Я вздохнул, позволив печальному плейлисту продолжаться, и постучал по консоли на стене, чтобы уменьшить громкость и направить звук на динамики в моей комнате, чтобы я мог включить его, когда увижу ее.

Я бы доказал, что я хозяин своего собственного зла.

Она могла бы спать в моей постели, а я приберег бы ее наказание на завтра, когда моя кровь не будет такой холодной. Или, может быть, на следующий день. В любом случае, я бы не стал думать об этом сейчас.

Я распахнул дверь ванной и замер, обнаружив, что она стоит на коленях снаружи и ждет меня. Точно так же, как я просил ее делать по утрам возле склепа. Она переоделась в черные шорты и майку, которые я выбрал для нее, а ее золотистые волосы были расчесаны так, что они блестели, каскадом ниспадая вокруг лица, когда она держала голову опущенной.

— Что ты делаешь? — Спросил я, у меня перехватило горло, когда я посмотрел на нее, и мое сердце забилось в восхитительно медленном ритме.

Откуда она точно знала, как меня обезоружить? Как она могла так много видеть во мне, когда я постоянно держал все в себе под замком? Я даже не думал просить ее сделать это для меня, и все же она поняла, что это было то, что мне было нужно. Но почему? Почему ее должно волновать, в чем я нуждаюсь, когда она была архитектором моей кончины?

— Заключаю мир, — ответила она, не поднимая головы. — На сегодняшний вечер.

Я судорожно сглотнул, мою кожу покалывало, когда я посмотрел на нее сверху вниз, свернувшуюся калачиком в знак покорности по ее собственному выбору.

— Почему? — Пробормотал я. Я не мог этого понять. Она довела меня до краха, и я подумал, что именно этого она и хотела.

— Потому что… Я устала, Сэйнт. Я устала от того, что все вы причиняете мне боль, а я причиняю боль вам, и я просто хочу притвориться на некоторое время, что мы квиты. Ты сжег мои письма, поэтому я сожгла твои пластинки. — Она пожала плечами, и ее волосы взметнулись с того места, где она оставалась на коленях передо мной.

Правда на мгновение застряла у меня в горле, но я промолчал. Я все еще был слишком взвинчен после того, что она у меня отняла.

— Думаю, в одном вопросе мы квиты, — признал я. — Эти записи были единственным, что у меня осталось от моей бабушки, так что…

Она резко вдохнула и посмотрела на меня, ее волосы разметались, открывая голубые глаза.

— Я этого не знала, — сказала она, слегка нахмурившись, как будто это могло изменить то, что она сделала. Но я не понимал, почему это могло измениться. — Ты любил ее?

Я уклончиво хмыкнул, предлагая ей руку, чтобы подняться.

Она посмотрела на меня так, словно решала, принять это или нет, прежде чем вложить свою руку в мою.

Я поднял ее, и она встала передо мной, ее дыхание вырывалось из приоткрытых губ, тонкая прядь золотистых волос развевалась между нами.

Она все еще держала меня за руку, и моя кожа горела там, где мы соприкасались, как будто я был льдом, а она — огнем, и нам было суждено сталкиваться подобным образом снова и снова, пока один из нас не будет уничтожен. И когда я посмотрел в ее глаза, я был почти уверен, что это буду я. Что огонь в ней никогда не погаснет, и он неизбежно поглотит меня. Но в тот момент это не казалось худшей из судеб.

Я протянул свободную руку и нежно заправил выбившуюся прядь волос ей за ухо, шелковистые пряди коснулись моей кожи, когда я задержался на этом прикосновении.

— Почему тебе всегда приходится это делать? — Тихо спросила она, ее пальцы скользнули по моим.

— Что делать?

— Исправлять меня. Приводить меня в порядок. Одевать меня, как идеальную куколку, и исправлять каждое маленькое несовершенство. — Сжатые губы говорили о том, что ей это не нравилось, и я нахмурился, пытаясь понять почему.

— Потому что… Я вижу, как ты прекрасна, и хочу, чтобы мир тоже это увидел. Я хочу, чтобы ты сияла, как самая яркая звезда на небе, и чтобы весь мир знал, что это совершенное создание принадлежит мне.

— Но я не идеальна, — настаивала она. — И я точно знаю, что ты на самом деле тоже так не считаешь. Иначе ты бы не пытался все время изменить меня.

— Я не хочу ничего менять в тебе, — возразил я, хотя, возможно, это была ложь. — По крайней мере… Я всего лишь хочу сохранить контроль над тобой. Но это не значит, что мне не нравится, когда ты даешь мне отпор — большую часть времени.

— Это… не то впечатление, которое ты у меня создаешь, — ответила она, ее глаза сузились, как будто она искала ложь.

— И какое впечатление я на тебя произвожу? — Спросил я, медленно проводя рукой по ее позвоночнику и наслаждаясь тем, как ее спина выгибается от прикосновения.

— Что я… проект или что-то, над чем нужно работать. Кукла с неисправной личностью, которую ты стремишься искоренить. Иногда мне кажется, что ты не остановишься, пока я не стану всего лишь пустым сосудом, ожидающим твоего разрешения хотя бы моргнуть.

Мои губы поджались от такой оценки, и я провел рукой по основанию ее позвоночника, наслаждаясь теплом ее кожи под шелком.

— Я не хочу этого, — прорычал я. — Я просто хочу… — Я даже не думал, что у меня есть ответ на это, поэтому только вздохнул.

Она придвинулась ближе ко мне, ее хватка на моих пальцах усилилась, когда она посмотрела на меня.

— Если бы я могла понять, почему это так важно для тебя, тогда, возможно, это не причинило бы мне такой боли, — пробормотала она. — Или ты этого хочешь — причинить мне боль?

Я покачал головой в ответ на эту оценку. Боль могла быть инструментом, которым я пользовался в своей миссии по обретению контроля, но я использовал ее только как средство для достижения цели с ней. Моей целью не было ранить ее.

— Ты хочешь знать, почему мне нужно контролировать то, что для меня важно? — Спросил я, приподняв бровь. — Это… сложный вопрос.

Татум закатила глаза, и мне захотелось отшлепать ее за это. Но я не делал этого уже несколько недель. С тех пор, как она призналась, что ей это нравится. Потому что это все неизмеримо изменило, и я не был уверен, смогу ли справиться с тем, что я чувствовал по этому поводу.

— Ты расскажешь мне? — Настаивала она, и я поймал себя на желании. По крайней мере, частично.

— У меня было… тревожное воспитание, — медленно произнес я. На самом деле я не собирался вдаваться в подробности сейчас, но я мог бы рассказать ей достаточно правды, чтобы удовлетворить ту потребность в знаниях, которая горела в ее глазах. — Хаос был постоянным. Я часто переезжал из дома в дом моей семьи без особого уведомления. Или вообще без уведомления, например, когда меня будят посреди ночи и сажают в частный самолет без указания пункта назначения. — Это было, мягко говоря, очень неприятно. Мне не позволяли многого из того, что было постоянным. Мой отец верит в то, что нужно быть готовым ко всему, поэтому он хотел, чтобы я привык думать на ходу, приспосабливался к неожиданным переменам. Я никогда не мог быть уверен, что буду завтракать и ужинать в одном доме, не говоря уже о том, чтобы выбирать, что я буду есть…

— Я слишком много переезжала, пока росла, — тихо сказала она. — Я понимаю, насколько это может быть тревожно. Но для тебя твои привычки, контроль кажутся такими жизненно важными…

— Я полагаю, тебя предупреждали о предстоящих планах, — ответил я, пожав плечами. — И тебе разрешали брать с собой вещи. Помню, когда мне было пять, у меня был боевик, которого я звал Клайв, и мне он чертовски нравился. У него был пистолет, машина и… ну, глупо возлагать чувства на неодушевленные предметы. — Я отмахнулся от воспоминаний о том, как отец заставил меня выбросить эту дурацкую куклу в мусоропровод, потому что это делало меня мягче. После этого я уже по-настоящему не играл в игрушки.

— Что случилось с Клайвом? — Татум мягко спросила меня, и это было так чертовски нелепо, что ей было не наплевать на какой-то чертов кусок пластика, что я расхохотался.

— Я полагаю, его бросили, — неопределенно ответил я. — Его купила мне моя бабушка. Она была единственной в моей семье, кто, казалось, считал важным иметь что-то постоянное в моей жизни. И после того, как он — оно — ушло, она придумала кое-что получше. Что-то постоянное, что она могла мне дать, что-то что нельзя так легко потерять. Музыка.

— Пластинки? — Татум виновато прикусила губу, и мой взгляд остановился на том, как ее зубы погрузились в пухлую плоть.

— Да, их подарила мне она. Но она сделала больше, она дала мне более постоянный способ иметь музыку. Именно она купила мне мой первый рояль и все уроки к нему.

— Я не знала, что ты играешь, — выдохнула Татум, ее глаза жадно загорелись, когда она впитывала это знание, как будто изголодалась по нему.

— Я полагаю, ты многого обо мне не знаешь, Татум, — тихо ответил я.

— У тебя хорошо получается? — Спросила она.

— У меня есть опыт, — ответил я.

— Черт возьми, с таким же успехом ты мог бы просто сказать, что ты профи. В любом случае, это очевидно. Ни за что на свете у тебя не могло быть такого хобби, и ты не был бы в нем лучшим, — простонала она, и у меня вырвался настоящий смешок.

— Это правда?

— Да. Ты чертов перфекционист. Держу пари, ты мог бы выступать за деньги, если бы они тебе понадобились.

— Музыка — это все о контроле, — сказал я.

— И страсти. Ты должен почувствовать это своим сердцем.

Мои губы приоткрылись, чтобы возразить на это, но я не смог произнести ни слова. Потому что, как бы мне ни хотелось это отрицать, это была чистая правда. Именно поэтому я так сильно в этом нуждался. Музыка говорила с моей душой и успокаивала мою сердечную боль. Это был костыль, которым я пользовался, чтобы залечить свои раны и обуздать свое настроение.