Сюзанна Паола Антонетта – Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения (страница 2)
Под безумием я понимаю здесь психоз, депрессию, нарушения внимания – любой из тех способов мышления, которые выходят за пределы общепринятого понимания мышления. Даже депрессия создает собственную реальность. Слова «биполярное» или «маниакально‐депрессивное» отражают часть моей правды и дают мне способ говорить о ней. Я переживаю и то, что можно связать с депрессией, и то, что можно отнести к мании. Я говорю «связать» и «отнести», потому что вышеупомянутые термины слишком узкие, чтобы охарактеризовать нечто гораздо более обширное. В ходе размышлений иногда использую формулировку «человек с диагнозом», поскольку диагнозы могут быть произвольными и условными, управляемыми стандартами без стабильных исторических или культурных правил – только теми, что существуют здесь и сейчас.
Я также использую введенный Бук термин «переживающий» – для тех, кто переживает необщепринятое мышление. Определения «нейроотличный» или «нейродивергентный» тоже актуальны, потому что некоторые способы мышления всегда будут более редкими, чем другие. Чем больше вариантов мышления существует, тем богаче наша сознательная экосистема. Это и есть нейроразнообразие. Чем сильнее мышление человека отличается от среднестатистического, тем сложнее ему жить в обществе, причем само общество и усложняет эту жизнь. Это и есть нейродивергентность.
Бук и Шребер – оба из региона Саксония в Германии. Шребер, выдающийся судья, родился в 1842 году и был госпитализирован в среднем возрасте. Бук родилась в 1917 году и была госпитализирована в девятнадцать. Молодая женщина, мечтавшая стать учительницей. Стерилизованная по нацистскому закону для предотвращения наследственных заболеваний, Бук навсегда утратила и свою мечту, и возможность выйти замуж. Лечение Шребера совпало с зарождением евгеники, она пережила худшее проявление этого подхода в современной истории. Вместе с психотерапевтом Томасом Боком Доротея Бук организовала семинары, в ходе которых переживающие и их семьи встречались с врачами, чтобы обсудить и осознать пережитое. Методы Бук основывались на равенстве между пациентом и врачом и на разговоре. Она называла этот процесс «триалогом». Бук и ее коллеги совершенствовали его на протяжении всей совместной работы. Вдохновение пришло из истории восьми заброшенных и залеченных пациентов, госпитализированных в Германии во время одного жаркого лета. Те люди нашли исцеление в разговорах друг с другом. Одна из них, собственно, сама Бук, наловчилась выплевывать лекарства, которые ей надлежало принимать.
Пауля Шребера во время судебного процесса содержали в мрачном человеческом хранилище под названием Зонненштайн в Пирне, Саксония. Несколько десятилетий спустя после его освобождения это место стало одним из центров смертоносной Программы «Т-4», с газовой камерой и крематорием, устроенным в подвале. Ранее, в XIX веке, Зонненштайн был самым просвещенным психиатрическим учреждением в Европе. Вынужденное пристанище Шребера превратилось из вершины науки в бойню менее чем за столетие. Ни одно учреждение в истории психиатрии не переживало такого потрясающего падения с высот.
Шребер провел в Зонненштайне восемь лет, прежде чем дрезденский суд своим беспрецедентным решением, исполненным восхищения к «безумному» истцу, постановил, что тот должен быть освобожден. Позже Пауль писал, что, едва прибыв в Зонненштайн, он почувствовал «вонь трупов». И их голоса подсказали имя этого места: Замок Дьявола.
Нацистская эвтаназия отчасти привела к Холокосту, снабдив этот ужас средствами, персоналом и историей. В 1939 году запустились программы, жертвами которых стали десятки тысяч немцев, убитых в первых в мире газовых камерах. Эвтаназия породила класс работников, в том числе врачей, которые обладали механической и психологической способностью умерщвлять людей в несметных количествах. Первые газовые камеры были устроены в пяти лечебницах и одной бывшей тюрьме. Их называли
Нацистская машина убийства связала евреев с физическими болезнями и объявила их переносчиками заболеваний наряду с крысами и бактериями – точно так же, как современные антисемиты связывают евреев с COVID-19. В основе нацистских убийств лежала сфабрикованная связь между евреями и «поврежденным разумом». Меня поражает в сегодняшнем возрождении антисемитизма то, насколько его язык напоминает тот, которым говорили о пациентах с нейродивергенцией: «Они не думают и не чувствуют как мы или вообще не имеют настоящих чувств. Истории, которые евреи рассказывают о себе, особенно о том, как им причинили вред, скорее всего, являются выдумками, даже в свете всех доказательств. Им нельзя доверять. И никогда не знаешь, о чем они думают, что планируют или что готовы сделать».
Когда в первой половине XX века американские евгеники планировали умерщвление людей, большинство из них также использовали расу и этническую принадлежность как дополнительный фактор. Точно так же, как немцы в нацистскую эпоху связывали евреев с шизофренией, американские врачи связывали с ней чернокожих. Евгенический натиск в Соединенных Штатах продолжался во время войны и после нее. В 1942 году самый авторитетный американский психиатрический журнал опубликовал дискуссию: следует ли подвергать эвтаназии «ошибки природы» – детей с когнитивными отличиями. Большинство ответило утвердительно. Ранее в списке восемнадцати способов обращения с генетически неполноценными, в основном психически больными, ведущий американский аналитический центр предложил смерть от газа – такая мера значилась под номером восемь. Американский энтузиазм к таким убийствам угас только в пепле нацистской Германии. Немецкий закон 1933 года, который принудительно стерилизовал Доротею Бук, позаимствовал свою формулировку у американского евгеника – гражданина страны, которая на тот момент уже 26 лет занималась стерилизацией.
«Я никогда не чувствовала себя расколотой или разделенной, – писала Бук о своих психотических эпизодах, – скорее, захваченной и иногда подавленной определенностями и комплексами смыслов, ведомой инстинктом, который я переживала как спонтанный импульс или внутренний голос». Бук признавала, что психоз может быть пугающим и болезненным. Она отрицала, что он может быть продуктом не психики, а биохимия мозга, того, что она называла «неисправной машиной», столь же бессмысленной, как я в 2019 году. Ее психотические переживания имели значение, в самом фундаментальном смысле, для ее жизни. Шребер писал о своих видениях, что, если медицина не хочет «прыгнуть обеими ногами в лагерь голого материализма», врачи должны признать: «обсуждаемые явления могут быть связаны с реальными событиями, и нельзя просто отбросить их, навесив ярлык “галлюцинаций”». То, что представляют собой эти реальные события, что в целом может быть «реальным», составляет часть моей истории. Именно в этом духе я исследую собственное безумие.
Вот один из примеров безумия: однажды ночью, в полной темноте моей спальни, в воздухе вдруг повисли красные розы. Букет с лентами и гипсофилой парит прямо над моей головой. В попытке ухватиться за стебли моя рука сжимает воздух. Позже я слышу малиновку, которая щебечет: «Борись, борись, борись», грузовики со скрежетом проносятся прямо под моим окном. Другие птицы присоединяются к малиновке, яростная маленькая толпа щебечет фразы вроде: «Три, смотри, шесть, шесть, шесть». Голоса шепчут что‐то бессвязное или я просто не могу разобрать смысл. Иногда различаю одно из слов и оно повторяется по кругу: «Здесь, здесь, здесь, здесь».
Все это есть. Но не в том виде, к какому привыкли другие.
И мир кажется податливым, как войлок или мягкая бумага. Стены качаются и успокаиваются. Все, что вокруг меня, кишит, сам воздух гудит и движется. Я чувствую страх. Я чувствую себя живой.
Но розы и движущиеся стены – еще не самое странное. Самое странное – то, что вообще существует какой‐либо разум. Сознание – это явление настолько маловероятное и необъяснимое, что его называют «трудной проблемой», проблемой существования субъективного опыта – того самого чувства, что ты существуешь как «я». Всеоценивающим голосом в голове, чем‐то, что делает человека цельным. Сканирование мозга может показать, как разные его области реагируют на тот или иной цвет или звук. Но ни одно исследование не показывает, как флейта в сознании становится цельным объектом или как владелец мозга оценивает музыку, которую на ней исполняют. Все более сложные методы визуализации мозга не проясняют, а лишь запутывают и без того трудную задачу. Снимки все более детальны, но на самый важный вопрос они так и не могут дать ответа.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.