Сьюзан Даррадж – Позади вас – море (страница 15)

– За языком следи, йа хайван[23], – обрывает его Рима.

– Сама следи.

Он так нахально ухмыляется, что я не могу удержаться от смеха, а Рима в шутку вцепляется ему в волосы.

– Йоу!

Он пытается вырваться, но мать хватает его обеими руками, ерошит кудри. Габриэль уже воет, а я хохочу до слез.

– Ты, шайтан, не смей говорить мне следить за языком. – Рима ставит перед пацаном чашку чая, тот снова приглаживает волосы. – Учись давай.

Их математичка допустила до экзамена всего 12 детей из всего выпуска, чтобы не краснеть за результаты. Школа у Габриэля так себе – в основном бесплатники и льготники, но я знаю, что он справится. Он в три года читать научился по титрам новостей в телике. Однажды взял и как зашпарит, словно всю жизнь это умел. А если я пеку, он мгновенно может рассчитать мне в уме любые пропорции.

– Напомните, почему этот экзамен так важен?

– Мне могут дать кредит на колледж, – объясняет он. – Сэкономлю пару сотен баксов.

– Круто!

Были времена, когда и я рассчитывала поступить в колледж. Забавно, бывает, живешь-живешь и даже не понимаешь, что ты бедная. А соображать что-то начинаешь, только когда видишь таблицы выплат за учебу. Идею эту я быстро бросила, хотя Рима и говорила, что бабá кое-что для меня скопил. Вроде пятнадцать тысяч долларов, но я, наверное, всю жизнь буду беречь их на черный день. У Далии Аммар наверняка одни туфли стоят дороже.

В школе я думала, что умная, пока не оказалось, что я в выпускном классе решаю то же, что Габриэль в восьмом. Зато я всегда быстро писала сочинения, сдавала работу одна из первых и получала четверки. Единственная математика, которая мне нравится, – это считать стаканы и чайные ложки, вычислять пропорции муки, масла и яиц.

Я достаю из морозилки мясо, чтобы разморозилось к завтрашнему ужину. Габриэль рассказывает мне, в какие колледжи будет пробоваться, а сам тем временем пишет на бумажке какие-то цифры и буквы.

– Я четыре предмета изучаю по углубленной программе. Если все сдам хорошо, у меня целый семестр бесплатно выйдет.

Он переворачивает листок чистой стороной вверх.

– Ты можешь два года проучиться в государственном колледже, – вставляет Рима. – У меня на работе одна женщина знает, как потом перевестись в университет.

– Мне и куратор может с этим помочь, – фыркает он. – Обойдусь без Линды из отдела салатов. – Рима обижается, и он добавляет: – Прости, мам. Некрасиво получилось.

– Скажем прямо, дерьмово получилось, – взрывается она. – Я тоже салаты раскладываю. Когда у них рук не хватает.

Габриэль встает. Он выше Римы почти на шесть дюймов. Обнимает мать за плечи и целует в темечко. Та снова ерошит ему волосы, а он не противится, просто опускает подбородок ей на макушку. Она гладит его по щеке, а он снова садится за учебники.

– Нет, правда, подумай про государственный колледж, – как ни в чем не бывало произносит Рима.

– Уалик, хватит, – бормочу я.

С минуту мы молчим.

– Серьезно, шесть ванных? – наконец спрашивает она.

– Двенадцать тысяч квадратных футов.

– Черт. Я всегда знала, что однажды она окажется в Гилфорде. Она годами за Деметрием бегала.

– По-моему, у них не все гладко.

– Да они ненавидят друг друга. Но Далии плевать. Каждый получает то, что хочет.

Хочется ответить, что некоторым хватило бы и простых скромных радостей, а им ничего не достается. Но вместо этого я говорю, как рада, что у нее большой дом, это значит, что я нужна ей дважды в неделю: в один день буду мыть ванны и полы, в другой – стирать белье и вытирать пыль.

– А это двести баксов. Наличными.

– Она тебе недоплачивает, – говорит Рима. Да и пофиг.

– Минимальную зарплату должны поднять до пятнадцати в час, – садится на своего конька Габриэль. – Берни Сандерс уже пристыдил «Амазон». Это будет моя тема для дебатов на экзамене по политологии.

– Пятнадцать в час? Столько платят разве что на том новом складе, что открылся на Браунинг.

– Там можно спину сорвать, – вещает Габриэль. – Я как раз сейчас занимаюсь исследованием условий труда. Ты скоро будешь ненавидеть свою жизнь, Мейсун.

– Я уже ее ненавижу. – Вздохнув, отвешиваю ему легкий подзатыльник. – И кстати, я твоя тетка, йа хайван. Называй меня хальто Мейсун.

Дочки Далии Хиба и Мина – все в мать, такие же засранки.

У них целый шкаф набит платьями диснеевских принцесс: блестящими трикотажными тряпками, натягивающимися на жопу любого размера. А они разбрасывают их по всему полу вместе с туфлями, помадами и джойстиками от «Нинтендо». А я, между прочим, пытаюсь тут пылесосить. Четыре года назад мы все скинулись и купили Габриэлю джойстик, так он до сих пор стоит на почетном месте под телевизором, как статуэтка Девы Марии. Я, блин, даже пыль с него вытираю. А у этих джойстики на полу валяются. Когда я объясняю Далии, что мне лишних полчаса приходится все это подбирать, она отвечает:

– Лейшь фи мушкиля, Мейсун? В чем проблема?

Сын, Амир, намного старше девочек. Ему семнадцать, Далия говорит, у него «подростковые закидоны», но я что-то не видела, чтобы Габриэль, который на моих глазах вырос, обзывал мать сукой и хлопал дверями. Комнату свою Амир запирает, и прибраться в ней мне не удается; Далия говорит, как-нибудь его не будет дома и она мне ее откроет.

По понедельникам и четвергам я приезжаю к ним ни свет ни заря, чтобы успеть вынести мусор и то, что пойдет в переработку. Мистера Аммара, Деметрия, обычно в это время уже нет, но бывает, он заходит в гараж со стаканом кофе, как раз когда я вытаскиваю баки с мусором.

– Сабаху-ль-хейр[24], – говорит он. – Спасибо, что помогаешь нам.

– Сабаху-н-нур, – отвечаю я.

Он всегда смотрит мне в глаза, когда со мной разговаривает. Как-то спросил, не дочь ли я Джибрила Баляди, я ответила «да», а сама думаю, интересно, он в курсе, что у мамы после смерти баба́ крыша поехала. Дамы в церкви постоянно обсуждают, что она часами слоняется по улицам, вцепившись себе в волосы, и что Риме пару раз приходилось искать ее с полицией. Еще как-то нам звонили из социальной службы, потому что я тогда училась в началке и часто оставалась дома одна.

Но Деметрий просто говорит, что наши отцы дружили.

– Постоянно вместе тусовались в «Аладдине». Знаешь, когда он только открылся, там была кофейня для пожилых. Это теперь там наргиле курят.

Еще он рассказывает, что однажды нашим отцам вместе приспичило съездить в Патерсон.

– Просто за кнафе[25].

– Надеюсь, он хотя бы вкусный оказался.

– Кнафе не может быть невкусным.

– Я вам как-нибудь приготовлю, – говорю я, и глаза у него загораются. – У меня он отлично получается.

Случается, Деметрий приезжает домой только утром, в жутком виде. Тогда он тащится в спальню и запирает за собой дверь. Рима говорит, у него есть подруга на стороне, а может, и не одна. И добавляет:

– Вот подонок!

Далия, в отличие от других хозяек, ключей мне не дает. Обычно все оставляют их под ковриком. А если замок цифровой, диктуют мне код. Но Далия нет. Сидит в кухне за столом, как солнце, а я наворачиваю вокруг круги по орбите, преодолевая гравитацию, чтобы спросить, где взять губку для швабры (в шкафу), можно ли почистить духовку скребком (нет, там деликатное покрытие) и когда я смогу убрать комнату Амира (не сегодня, он никого к себе не пускает). Похоже, ей просто нравится смотреть, как я работаю.

Нравится поднимать глаза от телефона или ежедневника в светлом кожаном переплете и спрашивать:

– Да?

– Не знаю, где средство для душевой кабины. В шкафу смотрела.

– Наверно, закончилось.

Она открывает ежедневник на странице со списком покупок и делает заметку розовой с золотом ручкой.

– Так чем мне?..

– Ну возьми что-нибудь другое. – Она смотрит на меня, как на идиотку.

Я просто ненавижу ее! Что-нибудь другое – это что, например? У нее тут ни «Лизола», ни «Клорокса» нет. Все натуральное, на масле, в разноцветных бутылочках, как сок. Дома я пользуюсь содой и уксусом, как научили мама с Римой, но этой суке же такое не предложишь, она только бровь вскинет. Брови у нее, кстати, с татуажем, поэтому я их побаиваюсь. Не в прямом смысле слова, конечно, просто почему-то, когда дергают такими бровями, это еще унизительнее.

– Что-нибудь придумаю, – бросаю я и выхожу из кухни.

В итоге оттираю душевую просто водой с мылом. Через час замечаю, что в главной ванной нет бумажных носовых платков, но снова в кухню ни за что не пойду. Ищу в шкафу, в комнате девочек и, наконец, захожу в хозяйскую спальню.

И тут же охаю, потому что Деметрий в одних трусах сидит на краю кровати. Лицо у него такое, будто он мучается от боли, а рука резко движется по члену. Он поднимает на меня глаза. Я застываю от неожиданности, а он рявкает:

– Дверь закрой.

Я же отчего-то проскальзываю внутрь спальни. А дверь закрываю за собой. Обернувшись, вижу, что вид у него довольный.