Сьюзан Абульхава – Рассветы в Дженине (страница 4)
–
Заинтригованный Хасан принял дар.
– Гу дэй, сэр. Шалом! – сказал он, исчерпав свой запас неарабских слов, и кивнул Ари Перлштейну – мол, садись рядом.
Ари знал несколько фраз на арабском, но общаться вербально мальчики не могли. Сблизило их чувство собственной неполноценности.
–
– Салам алейкум, – отвечал Ари. – Что это за книга у тебя? – продолжал он по-немецки.
– Бук, – пояснил, не поняв, Хасан. – Дисис бук.
– Йес, – последовал ответ на английском языке. –
– Йес.
Они засмеялись и вернулись к поглощению помидора.
Так, осененная тенью европейского нацизма и углубляющейся пропастью между арабами и евреями, здесь родилась эта дружба. А невинные двенадцать лет, поэтическое уединение с книгами и равнодушие обоих мальчиков к политике стали ее прочной основой.
Через несколько десятилетий, когда друзей разделила другая война, Хасан рассказал своей младшенькой, Амаль, об Ари Перлштейне.
– Он был мне как брат, – вздохнул Хасан, закрывая книгу – подарок Ари в их отроческую осень.
Хотя со временем Хасан сильно возмужал, в двенадцать лет он был хилым и болезненным. Его легкие при каждом вдохе издавали хрип и свист, что мешало влиться в одну из уличных ватаг. С трудом дышащий и оттесненный на обочину нормальной мальчишеской жизни, он не участвовал в буйных забавах своих сверстников. А хромоногий Ари был в классе объектом безжалостных насмешек. Хасан и Ари мигом угадали друг в друге эту постоянную готовность ретироваться; каждый уже в раннем возрасте построил себе собственный мир, обрел убежище среди книжных страниц, нашел общий язык с поэтами, эссеистами, философами.
Так одна утомительная поездка в Иерусалим стала желанным еженедельным путешествием, ведь Хасан знал, что Ари ждет его, что они часами будут выговаривать слова «яблоко», «апельсин», «оливка» на арабском, немецком и английском. Ради практики они сочиняли целые фразы: «Лук сегодня по пиастру за фунт, мэм». И, спрятавшись за телегами с овощами и фруктами, тихонько высмеивали юных городских арабов, с их вычурной речью и европейской одеждой, за которыми скрывалось подобострастное восхищение британцами.
Ари даже стал по выходным носить арабский национальный костюм и нередко уезжал в Айн-Хауд вместе с Хасаном. Зачарованный мелодичностью арабских песен и речи, ароматом и вкусом арабских блюд и напитков, Ари выучил язык Хасана и погрузился в культуру его народа, что очень помогло ему через много лет получить место штатного профессора в Еврейском университете в Иерусалиме. Хасан, в свою очередь, выучил немецкий язык, овладел английским настолько, чтобы со словарем прочесть несколько томов из домашней библиотеки доктора Перлштейна, и проникся почтительностью к традициям иудаизма.
Миссис Перлштейн полюбила Хасана; она была благодарна ему за дружбу с Ари. Басима принимала в своем доме юного еврея как родного сына. Хотя эти женщины никогда не встречались лично, они узнали друг друга по рассказам сыновей. Каждый из мальчиков покидал дом друга, непременно навьюченный гостинцами; обоих этот ритуал смущал, но оба сносили его безропотно.
Когда Хасану исполнилось тринадцать – то есть за год до завершения средней школы, – мальчик обратился к отцу с просьбой отпустить его в Иерусалим учиться вместе с Ари. Но Яхья, страшась, как бы образование не отвратило сына от земли (ведь Хасан рано или поздно унаследует ее, чтобы возделывать), был неумолим.
– Что тебе дадут книги? Ничего. Только встанут между тобой и землей. Об учебе вместе с Ари не может быть и речи, вопрос закрыт.
Яхья не сомневался, что принял правильное решение. Но годы спустя отказ ужасал его самого. Как мог он запретить сыну то, чего жаждала его душа? За этот запрет Яхья однажды просил прощения у Хасана. Они ночевали тогда под открытым небом, неподалеку от дома, куда им не суждено было вернуться. Яхья, на старости лет – беженец, униженный нищенством ночлега, потрясенный разрушениями, рыдал на груди у Хасана, который не таил обиду на отца. «Прости меня, сынок. Сам я себя простить не могу», – всхлипывал Яхья.
Именно из-за отцовского запрета, из-за раскаяния и сердечной боли Хасан позднее решит дать образование своим детям, для чего возьмется за тяжелую, плохо оплачиваемую работу. Именно отцовский запрет подвигнет его через годы сказать маленькой Амаль: «
Хасан, окончивший восемь классов и лишенный привилегии учиться дальше официально, обрел репетитора в лице миссис Перлштейн. К еженедельной порции гостинцев прибавились учебники и домашние задания. Насчет частных уроков Басима и миссис Перлштейн вступили в тайный сговор, желая вывести Хасана из подавленного состояния, в которое его вверг отец своим безапелляционным запретом.
– Здравствуй, брат!
Юноши обнялись, пожали друг другу руки и, по арабскому обычаю, расцеловались в обе щеки. Затем они выгрузили товар и отпустили водителя к уличным торговцам. Они не сразу пошли к Ари домой, а углубились в Старый город, шагали извилистыми мощеными улочками – от Дамасских ворот к аль-Кияме, где из лавчонок и мастерских тянуло запахами мокрой глины, патоки и всевозможных масел, а торговцы взывали к каждому прохожему: остановись, взгляни, отведай! Задевая развешанные кожи и шелка, Ари и Хасан свернули на улицу Хан эль-Зейт. Еще несколько шагов – и они у цели, готовые угоститься кое-чем особенным. Они – в кафе «Махфуз».
Хасан подозвал официанта.
– Два кальяна со вкусом «медовое яблоко».
– Это вредно для твоих легких, – заметил Ари. – Амму Яхья знает, что ты куришь?
– Конечно, нет!
Перлштейнам Хасан от имени матери преподнес халяву и кнафе – того и другого по большому блюду.
– Вот, мама прислала, как обычно, – сказал он на немецком языке.
– Спасибо, – поблагодарила миссис Перлштейн.
Вся она – высокого роста, с длинными руками и ногами – была как натянутая струна; Хасан считал, что во внешности этой женщины нет ни намека на ее всеохватывающую доброту. Он смотрел не на миссис Перлштейн, а на драгоценную фамильную брошь, с которой она не расставалась.
«Одна, две, три, четыре… восемнадцать». У Хасана появилась привычка считать жемчужинки в этой броши, пока миссис Перлштейн проверяла его домашнее задание.
Он оказался прилежным учеником, схватывал на лету.
Уроки у миссис Перлштейн продолжались до 1943 года, когда Хасан одновременно с Ари «окончил школу». В тот же год наметилось охлаждение в дружбе: Ари сошелся с некоторыми одноклассниками, а Хасана сразила наповал юная бедуинка по имени Далия, которая угнала у Дарвиша его любимого скакуна Гануша.
Глава 3. Никудышная бедуинка
Хотя в те времена еще принято было сватать сыновей и дочерей, едва они появятся на свет, и заключать браки в пределах одного клана, союз между Хасаном и Далией родился из запретной любви. Хасан был потомком основателей Айн-Хауда, наследником огромных площадей возделанной земли, в том числе фруктовых садов и пяти обширных оливковых рощ. Далия же была дочерью бедуина, чье племя ежегодно разбивало лагерь близ Айн-Хауда, чтобы заработать во время сбора урожая.
Младшая из двенадцати дочерей, Далия росла своенравной и непокорной. Хотя ее жизнь и висела на конце безжалостного отцовского ремня, она нередко забывала о
Хозяин Гануша (Далия знала, что юнца звать Дарвишем, а отец его – Яхья Абульхеджа) предложил ей прокатиться верхом, когда случайно встретил среди холмов.
Далия не могла принять приглашение. Как она сядет рядом с юношей? Если отец дознается, порка ей обеспечена.
– Нет, – сказала Далия, непреклонная, как любая одиннадцатилетняя девочка.
Но, лишь только она ответила отказом, ее личико смягчилось, выразив «даже не знаю». Тогда заговорил Дарвиш:
– Я буду счастлив просто идти впереди коня.
На тебя даже не оглянусь – клянусь честью.
Казалось, этому юноше можно верить; притом же на целые мили вокруг не было ни души. Далия обвела взором нагорье, погруженное в тишину, и без задней мысли спросила:
– Как я сяду на коня?
– Я тебе покажу, как надо, а потом спешусь и отвернусь.
Гануш не взбрыкнул под хрупкой фигуркой и спокойно пошел вперед. Далии вдруг стало жутко: а что, если она теперь – пленница; может, этот юнец увозит ее? Она потребовала остановить коня, спрыгнула и убежала.
Через несколько недель она вернулась на то самое место и стала ждать, не появится ли восхитительный четвероногий секрет. И он появился, вместе с Дарвишем, и Далия вновь испытала волшебное чувство. Тайные верховые прогулки длились два с лишним года; Далия выучилась сама править конем. Дарвиш выполнил бы все, о чем бы она ни попросила – если бы она только попросила. За все это время, если не считать первого дня, они не обменялись ни словом. Дарвиш, завидев Далию издали, отводил глаза, чтобы не выказать непочтительности, вообще отворачивался и держал Гануша, пока Далия поднимала платье, под которым были шальвары, запрыгивала коню на спину и мчалась прочь. Дарвиш ждал ее возвращения, и ритуал проделывался в обратном порядке.