Сюсаку Эндо – Самурай (страница 2)

Есть стало нечего. Приходилось питаться корешками лиан, которые обитатели долины выкапывали в горах, рисовыми отрубями, соломой и бобами, заготовленными на корм скоту. Когда и это кончилось, стали забивать лошадей – что может быть дороже для крестьянина? – и собак; ели кору и траву, чтобы заглушить голод. А когда все съели подчистую, крестьяне побросали хозяйство и разбрелись из деревень кто куда в надежде отыскать хоть что-то съестное. В пути люди падали от голода, родня и близкие ничем не могли им помочь и оставляли умирать. Трупы пожирали бродячие собаки, клевали вороны.

С тех пор как семья Самурая поселилась в этих местах, такой страшный голод не повторялся, но отец все равно приказал крестьянам собирать в мешки каштаны, желуди, осыпавшееся просо и закладывать на хранение на устроенные под крышей настилы. И теперь, видя в каждом хозяйстве мешки с припасами, Самурай вспоминал не нудного дядю, а тихого, немногословного отца, оказавшегося сообразительнее брата.

Но даже отец не мог скрыть грусть, вспоминая о плодородных землях, доставшихся семье от предков:

– В Курокаве и в голодные годы можно было жить.

Там, на равнине, можно было снять много зерна, было бы желание приложить руки. А на здешних тощих почвах вырастали только гречиха, просо да редька, но и их на каждый день не хватало, потому что со скудного урожая надо было еще заплатить подать князю. В доме Самурая случались дни, когда в вареный рис или просо приходилось добавлять ботву редьки. А крестьяне ели даже дикий лук.

Однако, несмотря на сетования отца и дяди, неприязненных чувств к этой скудной земле у Самурая не было. Здесь его территория, он получил ее от отца как старший сын и вместе со своими крестьянами, такими же широкоскулыми, с глубоко посаженными глазами, молча трудился, как вол, с раннего утра до самой ночи. И у него с ними не было ни ссор, ни споров. Они возделывали худородные поля и исправно платили подати, даже если для этого приходилось недоедать. Разговаривая с крестьянами, Самурай забывал о том, что его с ними разделяло, и ощущал соединявшие их тесные узы. Единственным своим достоинством он считал умение терпеть. Впрочем, крестьяне были еще безропотнее и терпеливее.

Иногда Самурай, взяв с собой старшего сына Кан-дзабуро, взбирался на низкую гору, возвышавшуюся к северу от их усадьбы. Там сохранились поросшие бурьяном развалины крепости, выстроенной самураем, который прежде владел этими землями. Во рву, скрытом в зарослях кустарника, среди засыпанных опавшей листвой остатков земляных укреплений можно было отыскать обгоревшие зернышки риса, разбитую чашку. С открытой всем ветрам вершины они смотрели на долину, на деревни. Унылая, печальная земля. Крестьянские хижины будто старались к ней прижаться.

– Это… это моя земля, – шептал про себя Самурай. Если больше не случится война, он проживет здесь всю жизнь, как отец. А когда умрет, земля перейдет по наследству к старшему сыну, и тот, наверное, проживет свою жизнь так же. И они никогда не покинут эту землю.

Еще Самурай вместе с Ёдзо ходил ловить рыбу в озерце у подножия той же горы. Заросший густым тростником водоем облюбовала стая коричневых уток, которые садились на болото поздней осенью. К уткам присоединялись три или четыре длинношеие белоснежные птицы – лебеди, прилетавшие из-за моря, из далеких краев, где царят холода. Когда наступала весна, перелетные птицы, хлопая большими крыльями, взмывали в небо над долиной и улетали. И каждый раз провожавшему взглядом птиц Самураю вдруг приходила в голову мысль, что им знакомы страны, в которых ему никогда не суждено побывать. Но он им не завидовал.

Господин Исида вызвал к себе Самурая. Ему надлежало прибыть в Нунодзаву для разговора.

Когда-то семьи господина Исиды и нынешнего князя враждовали между собой, но нынешний глава рода Исида стал одним из наиболее приближенных к Его Светлости сановников.

Взяв с собой Ёдзо, Самурай рано утром покинул долину и ближе к полудню уже был в Нунодзаве. Шел холодный дождь. По воде, заполнявшей ров вокруг резиденции господина Исиды, которая была еще обнесена стеной из камня, расходились и исчезали бесчисленные круги от падавших с неба ледяных струй. Едва Самурай успел перевести дух в комнате для посетителей, как вошел господин Исида. Приземистый и кругленький, в парадной накидке-хаори и с улыбкой на лице, он справился у Самурая, сидевшего в почтительной позе, опершись ладонями о покрытый черным лаком деревянный пол, о здоровье дяди.

– Вчера он опять сетовал здесь на жизнь, – живо улыбнулся господин Исида.

Самурай смущенно поклонился. Всякий раз, когда отец и дядя обращались с прошением вернуть им земли в Курокаве, господин Исида передавал их петиции в замок князя. А недавно Самурай услышал от господина Исиды, что петиции от просителей поступают в замок валом и лежат без движения в Высшем совете. Князь обычно оставляет их без ответа, за исключением каких-то особых случаев.

– Он старый человек. Понимаю его настроение, но… – Улыбка вдруг пропала с лица господина Исиды. – Войны кончились. Найфу[7] сейчас сосредоточен на Осаке[8], и Его Светлость следует этой линии.

Голос господина Исиды стал громче. «Неужели, – подумал Самурай, – он призвал меня, только чтобы высказать это? Хотел сказать, что от этих петиций никакого толка?»

Грусть сжала грудь Самурая – его точно холодной водой окатили. Сам он уже успел привязаться к долине, но разве можно вот так сразу выбросить из памяти землю, политую по€том предков, где живет их память? Теперь, когда господин Исида ясно сказал, что от нее надо отказаться, у Самурая перед глазами встало полное грусти лицо покойного отца. И раздосадованного дяди – тоже.

– Трудно это, конечно, но надо как-то ему объяснить. Времена-то меняются. Никак не может уразуметь старик.

Господин Исида с сожалением посмотрел на опустившего голову Самурая и продолжил:

– Пойми, Высший совет не только вашей семье отказывает. Многие мэсидаси[9] просят вернуть старые земли, и у старейшин Высшего совета это вызывает головную боль. Но стоит уступить одному, потом другому, как разрушится весь установленный порядок.

Самурай сидел, склонив голову и положив руки на колени, и слушал речь господина Исиды.

– Но сегодня я позвал тебя по другому делу. – Господин Исида неожиданно сменил тему – ему явно не хотелось продолжать разговор о землях в Курокаве. – Я жду указаний в самое ближайшее время. Возможно, они будут касаться тебя. Так что будь готов.

Самурай недоумевал: почему возник этот разговор и к чему такая спешка? Немного погодя он поклонился в знак прощания и стал пятиться к двери, но господин Исида остановил его: «Погоди!» – и стал рассказывать, как кипит жизнь в Эдо[10]. В прошлом году все даймё получили приказ принять участие в строительстве и обустройстве замка сёгуна в Эдо. Князь тоже взял на себя часть работ, и теперь высшие сановники – господин Исида, господин Ватари и господин Сираиси – постоянно ездят в Эдо, сменяя друг друга.

– В Эдо прямо идет охота на христиан. Я сколько раз видел, как их там возят по городу перед казнью.

Самураю было известно, что найфу, отец нынешнего сёгуна, своим указом запретил распространение христианского учения во всех владениях, находящихся под властью бакуфу[11]. Преследуемые за веру бегут в западные и северо-восточные районы, где пока нет такого запрета. Самураю не раз приходилось слышать, что христиане работают на золотых приисках во владениях князя.

Осужденных, которых видел господин Исида, везли по улицам к месту казни на ломовых лошадях, украшенных флажками из полосок резаной бумаги. Приговоренные к смерти люди спокойно переговаривались с глазевшими на них зеваками – казалось, они не испытывали страха перед смертью.

– Там были и южные варвары[12] – падре. Ты видел когда-нибудь христиан или падре?

– Ни разу.

Самурай слушал рассказ господина Исиды о христианах безучастно. Они, да и само христианство, его не интересовали. Все это не имело никакого отношения к заснеженной долине, где он жил. Ее обитатели жили и умирали, так ни разу не увидев бежавших из Эдо обращенных в Христову веру.

– Дождь на улице. Как ты обратно-то?

Господин Исида был по-отечески добр и заботлив. Выйдя из дома, Самурай облачился в раскисшую под дождем соломенную накидку. Ёдзо покорно дожидался его, как собака хозяина. Слуга был на три года старше Самурая, он с рождения рос в хозяйском доме, выполнял всю домашнюю работу. Оседлав лошадь, Самурай представил себе ночную долину, куда он возвращался. Снег, выпавший несколько дней назад, покрылся ледяной коркой и всплывает во мраке белесым покрывалом; дома крестьян тихие, словно вымершие. И только жена и другие домочадцы не спят и поджидают его у очага. Услышав его шаги, залают собаки, в пахнущей прелой соломой конюшне проснутся лошади и начнут переступать ногами.

В тюрьме, где сидел Проповедник, стоял тошнотворный запах гнилой соломы. Смешиваясь с запахом человеческих тел и мочи обращенных, сидевших здесь до него, временами он становился невыносимым. Со вчерашнего дня Проповедник высчитывал, сколько у него шансов избежать казни и выбраться из этого узилища. Он раздумывал об этом совершенно спокойно, как купец, наблюдавший за тем, какая из наполненных золотым песком чаш весов перевесит. Спастись можно только при одном условии: если он будет полезен правителям этой страны. До того как оказаться в тюрьме, он несколько раз был переводчиком, когда приезжали посольства из Манилы. Никто из остававшихся в Эдо проповедников не знал японский язык так, как он. Если алчные японцы хотят и дальше торговать с Манилой и Новой Испанией[13], расположенной по ту сторону Великого океана, не стоит пренебрегать им – ведь он может выступать посредником на переговорах. «Вседержитель, я готов принять смерть, если на то будет воля Твоя! – Проповедник горделиво, как сокол, вскинул голову. – Но Ты один знаешь, что я необходим Японской церкви!»