Сью Кид – Тайная жизнь пчел (страница 40)

Мне пришлось встать, прокрасться в ванную и поплескать водой в лицо. Я постояла в слабом свете ночника, потом опустила взгляд и увидела ванну на львиных лапах, обутых в красные носки, которые натянула на ее фарфоровые ножки Мэй. И тогда я улыбнулась; просто не смогла удержаться. Это была та Мэй, которую я не хотела забывать – никогда.

Я прикрыла глаза, и передо мной замелькали картинки – все ее лучшие образы. Я видела закрученные штопором косички, сверкающие под садовым разбрызгивателем, ее пальцы, раскладывающие крошки печенья, усердно трудящиеся, чтобы спасти жизнь одному-единственному таракану. И шляпку, которую она надевала в тот день, когда танцевала конгу с «дочерями Марии». Однако главным во всем этом было нестерпимое сияние любви и страдания, которое так часто озаряло ее лицо.

В итоге оно ее и сожгло.

После вскрытия, после того как полиция составила официальное заключение о ее самоубийстве, после того как похоронная контора прихорошила Мэй, насколько это было возможно, она вновь вернулась в розовый дом. Ранним утром в среду, 5 августа, черный катафалк остановился на подъездной дорожке, и четверо мужчин в темных костюмах сняли гроб Мэй и внесли его прямо в «залу». Когда я спросила Августу, почему Мэй вносят в гробу через парадный вход, она ответила:

– Мы будем сидеть с ней до самого дня похорон.

Я не ожидала ничего подобного, поскольку все люди, которых я знала в Сильване, увозили своих умерших близких прямо из похоронной конторы на кладбище.

Августа пояснила:

– Мы сидим с ней, чтобы попрощаться. Это называется бдением. Иногда трудно принять смерть близкого человека, мы не можем сказать «прощай». Бдение помогает нам это сделать.

Если умерший находится прямо в твоей гостиной, тут уж наверняка все поймешь. Мысль о мертвеце в доме вызывала у меня странное чувство, но если это помогает как следует попрощаться, ладно, смысл в этом есть.

– Это поможет и Мэй, – добавила Августа.

– В смысле – поможет Мэй?

– Ты знаешь, что у каждого из нас есть дух, Лили, и когда мы умираем, он возвращается к Богу, но никто на самом деле не знает, сколько времени на это уходит. Может быть, всего доля секунды, а может быть, неделя или две. В любом случае, сидя с Мэй, мы говорим: «Все нормально, Мэй, мы знаем, что это твой дом, но теперь ты можешь уйти. Все будет хорошо».

Августа попросила мужчин подкатить гроб, поставленный на специальный стол на колесах, к статуе Мадонны в Цепях и снять крышку. После того как сотрудники похоронной конторы уехали, Августа и Розалин подошли к гробу и стали смотреть на Мэй, но я подойти не решалась. Я бродила по комнате, разглядывала себя в зеркалах. Спустилась Джун с виолончелью и начала играть. Она сыграла «О, Сюзанна!», заставив нас всех улыбнуться. Ничто так не помогает сбросить напряжение во время бдения, как небольшая шутка. Я подошла к гробу и встала между Августой и Розалин.

Это была все та же прежняя Мэй, вот разве что кожа туго обтянула кости ее лица. Свет лампы, лившийся в гроб, придавал ей сияние. Ее одели в платье цвета королевской лазури, которого я никогда на ней не видела при жизни, с жемчужными пуговичками и вырезом-лодочкой, и ее любимую голубую шляпу. Казалось, она вот-вот откроет глаза и широко улыбнется нам.

Это была женщина, научившая мою мать всему, что надо знать о вежливом избавлении от тараканов. Я, загибая пальцы, стала считать дни с тех пор, как Мэй сказала мне, что моя мать жила здесь. Шесть. А мне казалось, все шесть месяцев. Я по-прежнему отчаянно хотела рассказать Августе о том, что узнала. Я догадывалась, что можно было бы рассказать и Розалин, но на самом деле мне хотелось поговорить с Августой. Она была единственной, кто знал, что́ все это означает.

Стоя у гроба, глядя на Августу, я едва удержалась, чтобы не рассказать ей все прямо сию минуту. Просто взять и выпалить ей в лицо: Я не Лили Уильямс. Я Лили Оуэнс, и это моя мать жила здесь. Мэй мне сказала. И тогда все скрытое выплыло бы наружу. А если суждено случиться чему-то ужасному, пусть уже случится. Однако, заглянув Августе в лицо, я увидела, что она стирает со щек слезы, нашаривая в кармане платок, и поняла, что было бы эгоистично с моей стороны лить в ее чашу еще и свои горести, когда она уже до краев полна скорбью по Мэй.

Джун играла с закрытыми глазами, словно доставка духа Мэй на небеса зависела исключительно от нее. Вы никогда не слышали такой музыки: она заставляет верить, что смерть – это всего лишь порог?

Наконец Августа и Розалин сели, но я, оказавшись у гроба, уже не могла от него отойти. Руки Мэй были скрещены на груди – сложенные крылья, поза, которая, как мне показалось, ее не красила. Я потянулась и взяла ее за руку. Она была восковой, прохладной, но меня это не смутило. Надеюсь, ты будешь счастливее на небесах, сказала я ей. Надеюсь, там тебе не понадобится никакая стена. И если увидишь Марию, Мадонну, скажи ей, что мы знаем: Иисус здесь, внизу, главный, но мы очень стараемся сохранить память о ней живой. По какой-то причине я была совершенно уверена, что дух Мэй парит в углу под потолком и слышит каждое слово, хотя я ничего не говорила вслух.

И мне хотелось бы, чтобы ты присмотрела там за моей матерью, сказала я. Скажи ей, что видела меня, что я хотя бы на какое-то время сбежала от Ти-Рэя. Скажи ей вот что: «Лили была бы благодарна за знак, который даст ей знать, что ты любишь ее. Не надо ничего грандиозного, но, пожалуйста, пошли ей хоть что-нибудь».

Я длинно выдохнула, продолжая держать ее мертвую руку, думая о том, какими большими ее пальцы кажутся в моей ладони. В общем, как я понимаю, пора прощаться, сказала я ей. Меня пробрало дрожью, глаза вдоль ресниц ожгло солью. Слезы закапали со щек, покрывая мокрыми пятнышками ее платье.

Однако перед тем как отойти, я немного изменила положение тела Мэй. Сложила ее ладони вместе и пристроила под подбородок, словно она серьезно задумалась о будущем.

В десять часов тем же утром, пока Джун продолжала играть для Мэй, а Розалин возилась в кухне, я сидела на заднем крыльце с блокнотом, стараясь записать все случившееся, но на самом деле наблюдала за Августой. Она пошла к стене плача. Я представляла, как она вкладывает свою боль в промежутки между камнями.

К тому времени как я заметила, что она возвращается, писать я уже перестала и теперь рисовала всякую ерунду на полях. Она остановилась на середине двора и стала смотреть на подъездную дорогу, прикрыв глаза ладонью от солнца.

– Смотрите, кто едет! – крикнула она вдруг, срываясь на бег.

Никогда прежде я не видела, чтобы Августа бегала, и сейчас не верила своим глазам, глядя, как мчится она по траве огромными скачками, как распрямляются ее длинные ноги под юбкой.

– Это Зак! – крикнула она мне, и я уронила блокнот и слетела со ступеней.

Я слышала, как за моей спиной Розалин на кухне кричит Джун, что приехал Зак, слышала, как обрывается мелодия прямо посреди ноты. Когда я добежала до подъездной дорожки, он уже выбирался из машины Клейтона. Августа заключила его в объятия. Клейтон потупился и только улыбался.

Когда Августа отпустила Зака, я увидела, что он сильно похудел. Он стоял и смотрел на меня. Я не могла понять выражение его лица. Подошла к нему, жалея, что не знаю, что нужно говорить в таких случаях. Ветерок бросил мне в лицо прядь волос, он протянул руку и убрал ее в сторону. А потом крепко прижал меня к груди и задержал так на несколько мгновений.

– Ты как, в порядке? – спросила Джун, подбежав и ухватив его за подбородок. – Мы ужасно за тебя беспокоились.

– Теперь в порядке, – ответил Зак. Но в его лице теперь пропало что-то, чему я не могла подобрать названия.

Клейтон пояснил:

– Девушка, которая продает билеты в кино… ну, она, очевидно, видела всю эту сцену. Она решилась не сразу, но все же рассказала полиции, кто из парней бросил бутылку. И они сняли обвинения с Зака.

– О, слава богу! – сказала Августа, и мы все, казалось, выдохнули одновременно.

– Мы просто решили заехать и выразить соболезнования в связи со смертью Мэй, – пояснил Клейтон.

Он обнял сначала Августу, потом Джун. Повернувшись, положил руки мне на плечи: не объятие, но близко к нему.

– Лили, очень рад снова видеть тебя, – произнес он, потом взглянул на Розалин, маячившую сзади у машины: – И вас тоже, Розалин.

Августа взяла Розалин за руку и потянула вперед, да так больше и не выпускала. Раньше она иногда подобным образом держала за руку Мэй. И тут я поняла, что она любит Розалин. Что она не прочь сменить имя Розалин на Джулию[29] и ввести ее в их сестринский круг.

– Я своим ушам не поверил, когда мистер Форрест рассказал мне о Мэй, – говорил тем временем Зак.

Шагая обратно к дому, куда мы возвращались, чтобы Клейтон и Зак могли по очереди подойти к гробу, я думала: Жаль, что я не накрутила волосы. Жаль, что я не убрала их в одну из этих новомодных высоких причесок, похожих на пчелиные ульи.

Все мы собрались вокруг Мэй. Клейтон склонил голову, но Зак смотрел прямо в ее лицо.

Мы все стояли и стояли. Розалин поначалу тихонечко гудела себе под нос, полагаю, от застенчивости, но потом перестала.

Я бросила взгляд на Зака. По его лицу катились слезы.

– Я виноват, – сказал он. – Во всем этом виноват я. Если бы я сдал того, кто бросил бутылку, меня бы не арестовали и ничего такого не случилось бы.