Сью Кид – Тайная жизнь пчел (страница 20)

Значило ли это, что если бы я рассказала Мэй о наказании крупой, придуманном Ти-Рэем, о десятках его мелких жестокостей, о том, что я убила свою мать, – словом, если бы она услышала это, то почувствовала бы все, что чувствовала я? Мне захотелось узнать, что происходит, когда это чувствуют два человека. Разделило бы это мою боль пополам, сделало бы ее более терпимой – по тому же принципу, как удваивается разделенная на двоих радость?

Из окна кухни донесся голос Розалин, следом – смех Мэй. В тот момент Мэй казалась такой нормальной и счастливой, что я не могла себе представить, что сделало ее такой: вот она смеется, а в следующее мгновение ее обуревает мировая скорбь. Меньше всего на свете мне хотелось быть похожей на Мэй, но я не хотела и быть похожей на Ти-Рэя, невосприимчивой ко всему, кроме своей собственной эгоистичной жизни. Я даже не знала, что хуже.

– Она такая родилась? – спросила я.

– Нет, поначалу она была счастливым ребенком.

– Тогда что с ней случилось?

Августа сосредоточила взгляд на каменной стене.

– У Мэй была близняшка. Наша сестра Эйприл. Они вдвоем были как одна душа с двумя телами. Я никогда не видела ничего подобного. Если у Эйприл болел зуб, десна у Мэй так же распухала и краснела. Наш отец один-единственный раз выпорол Эйприл ремнем, и, я клянусь тебе, рубцы появились и на ногах Мэй. Они были неразделимы.

– В первый день, когда мы пришли сюда, Мэй сказала нам, что Эйприл умерла.

– Вот тогда-то все и началось у Мэй, – произнесла Августа, потом посмотрела на меня, словно пытаясь решить, стоит ли продолжать. – Это не самая красивая история.

– Мою тоже красивой не назовешь, – буркнула я, и она улыбнулась.

– В общем, когда Эйприл и Мэй было одиннадцать лет, они пошли в палатку за мороженым. У каждой было по монетке. Они увидели там белых детей, которые лизали мороженое и рассматривали книжки-комиксы. Владелец палатки продал им по рожку с мороженым, но велел есть его на улице. Эйприл заупрямилась и сказала, что хочет посмотреть комиксы. Она спорила с ним на свой лад – так, как спорила с отцом, – и продавец наконец взял ее за локоть и выволок за дверь, а ее мороженое упало на землю. Она пришла домой, крича, что это несправедливо. Наш отец был единственным цветным дантистом в Ричмонде и в жизни повидал более чем достаточно несправедливости. Он сказал Эйприл: «В этом мире справедливости не бывает. Заруби это себе на носу».

Я подумала о том, что сама зарубила это себе на носу задолго до того, как мне исполнилось одиннадцать. Выпятила губу, подула себе на лицо, потом вывернула шею, чтобы увидеть Большую Медведицу. Музыка Джун лилась из окна серенадой.

– Думаю, многие дети вскоре и думать бы забыли о такой неприятности, но в Эйприл что-то надломилось, – продолжала Августа. – Она потеряла вкус к жизни – так, наверное, можно сказать. Этот случай открыл ей глаза на вещи, которых она, возможно, не замечала, пока была маленькой. У нее бывали целые периоды, когда она не хотела ни в школу ходить, ни что-либо делать. К тому времени как ей исполнилось тринадцать, у нее начались ужасные депрессии – и, разумеется, все, что чувствовала она, чувствовала и Мэй. А потом, когда Эйприл было пятнадцать, она достала отцовский дробовик и застрелилась.

Это было неожиданно. Я со всхлипом втянула в себя воздух, почти неосознанно вскинула руку и прижала ко рту.

– Понимаю, – кивнула Августа. – Ужасно слышать о таких вещах. – Она немного помолчала. – Когда умерла Эйприл, в Мэй тоже что-то умерло. После этого она больше не была нормальной. Казалось, сам мир стал ей сестрой-близнецом.

Черты Августы сплавлялись с тенями от деревьев. Я подобралась на стуле, чтобы лучше видеть ее.

– Наша мать говорила, что она как Мария – с сердцем снаружи, а не внутри груди. Мама хорошо о ней заботилась, но когда она умерла, эта задача досталась нам с Джун. Мы много лет пытались как-то помочь Мэй. Возили ее к врачам, но они понятия не имели, что с ней делать – разве что забрать в сумасшедший дом. И тогда у нас с Джун появилась эта идея со стеной плача.

– С какой-какой стеной?

– Стеной плача, – повторила она. – Как в Иерусалиме. Евреи ходят туда скорбеть. Для них это способ справиться со своим страданием. Видишь ли, они пишут свои молитвы на клочках бумаги и вкладывают их в щели стены.

– И Мэй так же делает?

Августа кивнула.

– Все эти бумажки, которые ты видела там между камнями, – это записки, которые пишет Мэй, все тяжелые чувства, которые она в себе носит. Кажется, это единственное, что ей помогает.

Я бросила взгляд в сторону стены, теперь незримой в темноте. Бирмингем, 15 сент., четыре маленьких ангела умерли.

– Бедняжка Мэй, – вздохнула я.

– Да, – согласилась Августа. – Бедняжка Мэй.

И некоторое время мы сидели печалясь, пока вокруг нас не собрались комары и не загнали в дом.

В медовом доме Розалин лежала на своем топчане с выключенным светом и вентилятором, включенным на полную мощность. Я разделась, оставив только трусы и майку, но все равно было слишком жарко, и шевелиться не хотелось.

В груди было больно от чувств. Интересно, думала я, мерит ли сейчас Ти-Рэй шагами полы и больно ли ему так, как я надеялась. Может быть, он корил себя за то, что был такой гнилой подделкой под отца и плохо со мной обращался, но в этом я сомневалась. Скорее уж придумывал способы меня прибить.

Я снова и снова переворачивала подушку в поисках прохлады, думая о Мэй, о ее стене и о том, до чего докатился мир, что людям становятся необходимы такие вещи. Меня потряхивало при одной мысли о том, сколько всего может ютиться там, между этими камнями. Эта стена вызывала у меня в памяти кровоточащие куски мяса, которые готовила Розалин, протыкая их острой шпиговальной иглой и засовывая в проколы кусочки дикого, горького чеснока.

Хуже всего было лежать и тосковать о матери. Так всегда и бывало: тоска по ней наваливалась на меня поздним вечером, когда я позволяла себе расслабиться. Я вертелась на простынях, жалея, что не могу залезть к ней в постель и ощутить запах ее кожи. Я гадала: ложилась ли она спать в тонких нейлоновых ночных рубашках? Накручивала ли волосы на бигуди? Я видела ее внутренним взором, полулежащую в постели с подушками под спиной. Мои губы изгибались, когда я представляла, как забираюсь в ее постель и кладу голову ей на грудь. Я бы положила голову прямо на ее бьющееся сердце и слушала его. Мама, сказала бы я. И она бы посмотрела на меня и ответила: малышка, я с тобой.

Я услышала, как Розалин силится перевернуться на своем топчане.

– Не спится? – спросила я.

– А кто уснет-то в такой жаровне? – фыркнула она.

Мне хотелось сказать – ты, например, – поскольку я видела, как она спала у магазина и ресторана Фрогмора Стю, а тогда было как минимум так же жарко. На лбу у нее белела свежая полоска пластыря. Днем Августа прокипятила пинцет и маникюрные ножницы в кастрюльке на плите и с их помощью сняла Розалин швы.

– Как твоя голова?

– Да все в порядке с моей головой! – ее слова вылетали, жаля воздух, как жесткие мелкие удары.

– Ты чего злишься?

– Ну да, с чего бы мне злиться? Подумаешь, проводишь теперь все свое время с Августой, – мне и дела нет! С кем хочешь, с тем и разговаривай.

Я не верила своим ушам: в голосе Розалин слышалась ревность.

– Я провожу с ней не все свое время.

– Почти все, – не согласилась она.

– Ну а чего ты ждала? Я же работаю с ней в медовом доме. Я должна проводить с ней время.

– А сейчас, вечером? Сидя на лужайке, вы тоже медом занимались?

– Мы просто разговаривали.

– Ага, знаю я, – буркнула она и отвернулась к стене, застыв безмолвной горой.

– Розалин, не веди себя так. Августа может что-то знать о моей матери.

Она приподнялась на локте и посмотрела на меня.

– Лили, твоей мамы больше нет, – тихо сказала она. – И она не вернется.

Я резко села.

– Откуда тебе знать, что она не живет прямо сейчас в этом самом городке? Ти-Рэй мог и соврать о ее смерти – так же как соврал о том, что она меня бросила!

– Ох, Лили! Девочка… Тебе надо все это прекратить.

– Я чувствую ее здесь, – упрямо сказала я. – Она здесь была, я точно знаю.

– Может быть, и была. Это мне знать неоткуда. Я знаю только, что есть вещи, которые лучше оставить в покое.

– Что ты имеешь в виду? Что мне не следует пытаться узнать все, что можно, о моей собственной матери?

– А что, если… – она осеклась и потерла загривок. – Что, если ты узнаешь что-то такое, чего не хочешь знать?

В этой фразе я услышала другое: Мать тебя бросила, Лили. И хватит об этом. Мне хотелось наорать на Розалин, сказать, что она тупица, но слова застряли у меня в глотке. И вместо слов я начала икать.

– Ты думаешь, Ти-Рэй говорил правду насчет того, что она меня бросила?

– Понятия не имею, – ответила Розалин. – Я просто не хочу, чтобы тебе больно было, вот и все.

Я снова легла. В тишине моя икота рикошетила от стен.

– Задержи дыхание, погладь себя по голове и помассируй животик, – посоветовала Розалин.

Я проигнорировала ее слова. Некоторое время спустя ее дыхание замедлилось и стало более глубоким.

Я надела шорты и сандалии и прокралась к столу, за которым Августа заполняла накладные на мед. Вырвала из настольного блокнота листок бумаги и написала на нем имя матери. Дебора Оуэнс.

Выглянув наружу, я поняла, что идти придется в темноте. Я прокралась по траве к кромке леса, к стене Мэй. Все это время меня не отпускала икота. Кладя руки на стену, единственное, чего я хотела, – это чтобы мне не было так больно.