Святослава Рассказова – Там, где открываются двери (страница 2)

Монах оглянулся на старушку. Та крестилась, широко раскрыв глаза:

– Свят, свят, свят! Опять за своё! Как что не по нём – пропадает. Пожалел бы хоть мать! – кричала она в пустоту.

Захария, пытаясь унять бешено колотящееся сердце, поставил масло на стол и опустился на стул.

– Подождите… Вы это тоже видите? И у вас есть объяснение?

Он не мог оторвать взгляда от пустого дивана.

Старушка перестала кричать и горестно вздохнула.

– Сын всегда был осторожным. Уехал из дома давно. Устроился в Питере. Женился, развёлся… Вот и забрал меня, – она кивнула на дверь. – Никогда не думала, что станет таким подозрительным. Вон какие запоры поставил.

Захария почувствовал недоговорённость:

– То есть… он часто исчезает?

Старушка лишь горько кивнула.

Громкий кашель со стороны дивана заставил Захарию вздрогнуть. Он резко обернулся – больной снова лежал на месте, с тем же отсутствующим взглядом. По спине монаха пробежал холодный пот.

– Квартиру освящали? – только сейчас он вспомнил спросить.

– Пойми, миленький, я тут не хозяйка. Будь он в силах – не разрешил бы и священника позвать. Плохо он о вас отзывается… Да и вообще никому не доверяет.

Захария смотрел на заострившиеся черты лица больного.

– Я съезжу за всем необходимым и вернусь. Всё будет хорошо.

Эти слова он произнёс уже на выходе.

***

Несмотря на все препятствия – лифт застревал, лихач едва не сбил его на переходе, на подворье нагрянула комиссия – Захария вернулся быстро.

Больной по-прежнему лежал неподвижно. Мать суетилась, протирая пыль с полок.

Монах поставил крещенскую воду на стол и начал чин освящения. Молитвы он произносил по памяти, но взгляд его то и дело возвращался к больному. Казалось, в глазах того появилось больше осознанности.

По ходу чина Захария наклеил на стены изображения крестов и помазал их миром. Каждое действие давалось с трудом – словно невидимая сила сопротивлялась. Его подташнивало, в висках стучало, кружилась голова. Когда осталось лишь окропить квартиру по кругу, он едва переставлял ноги. Ступни будто налились свинцом.

Круг замкнулся у ложа больного. С последним взмахом кропила тяжесть исчезла. Он облегчённо вздохнул. Капли святой воды упали на больного – и вдруг его лицо исказила судорога…

А затем он начал исчезать. Не мгновенно, а медленно, растворяясь в воздухе, будто дымка. И за его спиной, над диваном, проступила приоткрытая дверь – тёмная, едва различимая, – в которую его фигура и направилась.

Захария, не раздумывая, бросился к двери. Несмотря на призрачность, она была осязаема, пальцы ощутили холод и шершавость.

За дверью, с тихим щелчком захлопнувшейся за монахом, оказалась небольшая комната. Серая краска на стенах облезла, обнажив потрескавшуюся штукатурку.

В дальнем углу, на чёрном от грязи бетонном полу, сидел подросток. Его руки и ноги были в бинтах, а глаза скрывали круглые очки с непрозрачными зелёными стёклами. Захария понял – так выглядит духовный мир больного.

Подойдя ближе, монах увидел, что от очков тянутся провода, соединённые в вилку и включённые в розетку. Мальчик сидел неподвижно, губы беззвучно шевелились. Захария заглянул в зеркальную поверхность. Там, как на экране, мелькали сцены: старушка со злобным оскалом ругается с соседкой… Почтальон, хихикая, комкает газеты… Продавщица прячет под прилавок кусок колбасы… Ни одного доброго лица… Ни одного хорошего поступка… Захария внутренне содрогнулся.

Он решительно выдернул вилку из розетки, снял очки с мальчишки и с омерзением швырнул их на пол. Чёрные, расширившиеся зрачки не отреагировали на свет. Подросток лишь вздрогнул от звона разбитого стекла.

Захария подхватил на руки невесомое тело и вынес в реальный мир – к рыдающей навзрыд матери.

– Сынок… – голос её дрожал. – Ты же в детстве таким светлым был… Смеялся, что даже воробьи замолкали…

Её пальцы, узловатые от возраста, впились в плечи сына. Но в ответ – только пустой взгляд.

– Мама… хватит, – он медленно повернул голову, и в глазах мелькнуло что-то живое. – Ничего не исправишь. Люди… если заглянуть поглубже… у каждого – грязь. И все ответят. Все.

Последнее слово сорвалось хриплым шёпотом.

– Оставь меня… – голос внезапно сломался, став детски-беззащитным. – Пожалуйста…

Захария молча отвёл старушку в сторону.

– Скажите… что сломало его? Когда он был подростком?

Женщина закрыла лицо ладонями.

– Проклятие… – прошептала она. – Сосед наш спился, замёрз в сугробе. А его жена… увидела Славика в тот вечер. Решила, что он мог помочь, но не стал.

Она всхлипнула, и голос стал резким:

– Каждый раз, когда он проходил, она кричала: «Чтоб ты жил и мучился! Чтоб ничего хорошего не видел!»

Захария молчал. Он знал: проклятия прорастают там, где уже есть гниль.

Вдруг он вздрогнул – больной стоял рядом.

– Сосед. Тот, что замёрз, – губы Славика дрогнули. – Он смеялся надо мной. Говорил, я вырасту таким же, как мой отец. Что я никчёмный.

Монах поправил епитрахиль.

– И когда его нашли мёртвым… ты не пожалел?

– Нет, – мужчина резко поднял голову. – Я обрадовался. Подумал: «Вот и справедливость».

Священник молчал.

– А потом… его жена стала проклинать. Говорила, я должен видеть в людях только зло, – он засмеялся – сухо, как треск веток. – Но я и до этого видел.

Священник слушал, глядя на истерзанную душу.

– Ты страдаешь.

Славик вздрогнул.

– Нет! Я…

– Ты страдаешь, – повторил Захария без жалости и упрёка. – Потому что в тебе ещё есть совесть.

Славик резко поднял голову. Он давно разучился плакать, но в глазах стояло что-то новое – недоумение, испуг.

– Я не жалею, – прошептал он, но это звучало как вопрос.

– Ты врёшь себе, – сказал священник. – Где-то глубоко – ты жалеешь.

От этих слов что-то в Славике надломилось.

Он не зарыдал. Но голос его стал другим – сдавленным, детским.

– Я не хотел… чтобы он умирал…

Слова вырвались, как заноза из раны.

– Я просто хотел… быстрее уйти. Не слышать его… Меня пугала моя брезгливость… Я презирал и его… и себя…

Священник вздохнул, взял его под руку и повёл к постели:

– Прощение начинается с правды. Ты сделал первый шаг, – он был уверен, духовный мир Славика уже изменился. Чуть-чуть. Тьма тает медленно, неохотно. Но даже этого достаточно. – Проклятие ослабевает, и тебя ему уже не ухватить.

Дверь над ложем ещё серела, но была плотно закрыта. Славик, стараясь держаться от неё подальше, присел на край дивана. Мать отдернула шторы и открыла окно. Оттуда повеяло весенней свежестью. Где-то во дворе смеялись дети. Впервые за долгие годы этот звук не резал ему слух. Он просто был.

Захария неспешно продолжил чин соборования. С каждым помазанием лицо больного светлело. Когда священник задул последнюю, седьмую свечу, дверь его духовного мира превратилась в лёгкую тень на стене. А потом и вовсе исчезла.